Красная икра в подарок






Красная икра в подарок

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СОКРОВИЩЕ МАДАМ ПЕТУХОВОЙ
ГЛАВА XXXI. ВОЛШЕБНАЯ НОЧЬ НА ВОЛГЕ

PART III
MADAME PETUKHOV'S TREASURE
CHAPTER THIRTY-ONE
A MAGIC NIGHT ON THE VOLGA

Влево от пассажирских дебаркадеров Волжского государственного речного пароходства, под надписью: «Чаль за кольца, решетку береги, стены не касайся», стоял великий комбинатор со своим другом и ближайшим помощником Кисой Воробьяниновым.

The smooth operator stood with his friend and closest associate, Pussy Vorobyaninov, on the left of the passenger landing-stage of the state-owned Volga River Transport System under a sign which said: "Use the rings for mooring, mind the grating, and keep clear of the wall".

Над пристанями хлопали флаги. Дым, курчавый как цветная капуста, валил из пароходных труб. Шла погрузка парохода «Антон Рубинштейн», стоявшего у дебаркадера № 2. Грузчики вонзали железные когти в тюки хлопка, на пристани выстроились в каре чугунные горшки, лежали мокросоленые кожи, бунты проволоки, ящики с листовым стеклом, клубки сноповязального шпагата, жернова, двухцветные костистые сельскохозяйственные машины, деревянные вилы, обшитые дерюгой корзинки с молодой черешней и сельдяные бочки.

Flags fluttered above the quay. Smoke as curly as a cauliflower poured fr om the funnels. The S.S. Anton Rubinstein was being loaded at pier No. 2. Dock workers dug their iron claws into bales of cotton; iron pots were stacked in a square on the quayside, which was littered with treated hides, bundles of wire, crates of sheet glass, rolls of cord for binding sheaves, mill-stones, two-colour bony agricultural implements, wooden forks, sack-lined baskets of early cherries, and casks of herrings.

«Скрябина» не было. Это очень беспокоило Ипполита Матвеевича.

The Scriabin was not in, which greatly disturbed Ippolit Matveyevich.

— Что вы переживаете? — спросил Остап. — Вообразите, что «Скрябин» здесь. Ну, как вы на него попадете? Если бы у нас даже были деньги на покупку билета, то и тогда бы ничего не вышло. Пароход этот пассажиров не берет.

"Why worry about it?" asked Ostap. "Suppose the Scriabin were here. How would you get aboard? Even if you had the money to buy a ticket, it still wouldn't be any use. The boat doesn't take passengers."

Остап еще в поезде успел побеседовать с завгидропрессом, монтером Мечниковым, и узнал от него все. Пароход «Скрябин», заарендованный Наркомфином, должен был совершать рейс от Нижнего до Царицына, останавливаясь у каждой пристани и производя тираж выигрышного займа. Для этого из Москвы выехало целое учреждение: тиражная комиссия, канцелярия, духовой оркестр, кинооператор, корреспонденты центральных газет и театр Колумба. Театру предстояло в пути показывать пьесы, в которых популяризовалась идея госзаймов. До Сталинграда театр поступал на полное довольствие тиражной комиссии, а затем собирался, на свой страх и риск, совершить большую гастрольную поездку по Кавказу и Крыму с «Женитьбой».

While still on the train, Ostap had already had a chance to talk to Mechnikov, the fitter in charge of the hydraulic press, and had found out everything. The S.S. Scriabin had been chartered by the Ministry of Finance and was due to sail fr om Nizhni to Tsaritsin, calling at every river port, and holding a government-bond lottery. A complete government department had left Moscow for the trip, including a lottery committee, an office staff, a brass band, a cameraman, reporters fr om the central press and the Columbus Theatre. The theatre was there to perform plays which popularised the idea of government loans. Up to Stalingrad the Columbus Theatre was on the establishment of the lottery committee, after which the theatre had decided to tour the Caucasus and the Crimea with The Marriage at its own risk.

«Скрябин» опоздал. Обещали, что он придет из затона, где делались последние приготовления, только к вечеру. Поэтому весь аппарат, прибывший из Москвы, в ожидании погрузки устроил бивак на пристани.

The Scriabin was late. A promise was given that she would leave the backwater, where last-minute preparations were being made, by evening. So the whole department from Moscow set up camp on the quayside and waited to go aboard.

Нежные созданья с чемоданчиками и портпледами сидели на бунтах проволоки, сторожа свои ундервуды, и с опасением поглядывали на крючников. На жернове примостился гражданин с фиолетовой эспаньолкой. На коленях у него лежала стопка эмалированных дощечек. На верхней из них любопытный мог бы прочесть:

Tender creatures with attache1 cases and hold-alls sat on the bundles of wire, guarding their Underwoods, and glancing apprehensively at the stevedores. A citizen with a violet imperial positioned himself on a mill-stone. On his knees was a pile of enamel plates. A curious person could have read the uppermost one:

ОТДЕЛ ВЗАИМНЫХ РАСЧЕТОВ

Mutual Settlement Department

Письменные столы на тумбах и другие столы, более скромные, стояли друг на друге. У запечатанного несгораемого шкафа прогуливался часовой. Представитель «Станка» Персицкий смотрел в цейсовский бинокль с восьмикратным увеличением на территорию ярмарки.

Desks with ornamental legs and other, more modest, desks stood on top of one another. A guard sauntered up and down by a sealed safe. Persidsky, who was representing the Lathe, gazed at the fairground through Zeiss binoculars with eightfold magnification.

Разворачиваясь против течения, подходил пароход «Скрябин». На бортах своих он нес фанерные щиты с радужными изображениями гигантских облигаций. Пароход заревел, подражая крику мамонта, а может быть и другого животного, заменявшего в доисторические времена пароходную сирену.

The S.S. Scriabin approached, turning against the stream. Her sides were decked with plyboard sheets showing brightly coloured pictures of giant-sized bonds. The ship gave a roar, imitating the sound of a mammoth, or possibly some other animal used in prehistoric times, as a substitute for the sound of a ship's hooter.

Финансово-театральный бивак оживился. По городским спускам бежали тиражные служащие. В облаке пыли катился к пароходу толстенький Платон Плащук. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд выбежали из трактира «Плот». Над несгораемой кассой уже трудились крючники. Инструктор акробатики Жоржетта Тираспольских гимнастическим шагом взбежала по сходням. Симбиевич-Синдиевич, в заботах о вещественном оформлении, простирал руки то к кремлевским высотам, то к капитану, стоявшему на мостике. Кинооператор пронес свой аппарат высоко над головами толпы и еще на ходу требовал отвода четырехместной каюты для устройства в ней лаборатории.

The finance-and-theatre camp came to life. Down the slopes to the quay came the lottery employees. Platon Plashuk, a fat little man, toddled down to the ship in a cloud of dust. Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind flew out of the Raft beer-hall. Dockers were already loading the safe. Georgetta Tiraspolskikh, the acrobatics instructress, hurried up the gangway with a springy walk, while Simbievich-Sindievich, still worried about the scenic effects, raised his hands, at one moment to the Kremlin heights, and at another towards the captain standing on the bridge. The cameraman carried his camera high above the heads of the crowd, and as he went he demanded a separate cabin in which to set up a darkroom.

В общей свалке Ипполит Матвеевич пробрался к стульям и, будучи вне себя, поволок было один стул в сторонку.

Amid the general confusion, Ippolit Matveyevich made his way over to the chairs and was about to drag one away to one side.

— Бросьте стул! — завопил Бендер. — Вы что, с ума спятили? Один стул возьмем, а остальные пропадут для нас навсегда. Подумали бы лучше о том, как попасть на пароход.

"Leave the chair alone!" snarled Bender. "Are you crazy? Even if we take one, the others will disappear for good. You'd do better to think of a way to get aboard the ship."

По дебаркадеру прошли музыканты, опоясанные медными трубами. Они с отвращением смотрели на саксофоны, флексотоны, пивные бутылки и кружки Эсмарха, которыми было вооружено звуковое оформление.

Belted with brass tubes, the band passed along the landing-stage. The musicians looked with distaste at the saxophones, flexotones, beer bottles and Esmarch douches, with which the sound effects were armed.

Тиражные колеса были привезены на фордовском фургончике. Это была сложная конструкция, составленная из шести вращающихся цилиндров, сверкающая медью и стеклом. Установка ее на нижней палубе заняла много времени.

The lottery wheels arrived in a Ford station wagon. They were built into a complicated device composed of six rotating cylinders with shining brass and glass. It took some time to set them up on the lower deck. The stamping about and exchange of abuse continued until late evening.

Топот и перебранка продолжались до позднего вечера.
В тиражном зале устраивали эстраду, приколачивали к стенам плакаты и лозунги, расставляли деревянные скамьи для посетителей и сращивала электропровода с тиражными колесами. Письменные столы разместили на корме, а из каюты машинисток вперемежку со смехом слышалось цоканье пишущих машинок. Бледный человек с фиолетовой эспаньолкой ходил по всему пароходу и навешивал на соответствующие двери свои эмалированные таблицы:

In the lottery hall people were erecting a stage, fixing notices and slogans to the walls, arranging benches for the visitors, and joining electric cables to the lottery wheels. The desks were in the stern, and the tapping of typewriters, interspersed with laughter, could be heard from the typists' cabin. The pale man in the violet imperial walked the length of the ship, hanging his enamel plates on the relevant doors.

ОТДЕЛ ВЗАИМНЫХ РАСЧЕТОВ

Mutual Settlement Department

ЛИЧНЫЙ СТОЛ

Personnel Department

ОБЩАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ

Office

МАШИННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Engine Room

К большим, табличкам человек с эспаньолкой присобачивал таблички поменьше:

To the larger plates the man with the imperial added smaller plates.

БЕЗ ДЕЛА НЕ ВХОДИТЬ

No entry except on business

ПРИЕМА НЕТ

No consultations

ПОСТОРОННИМ ЛИЦАМ ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ

No admittance to outsiders

ВСЕ СПРАВКИ В РЕГИСТРАТУРЕ

All inquiries at the registry

Салон первого класса был оборудован под выставку денежных знаков и бон. Это вызвало взрыв негодования у Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда.

The first-class saloon had been fitted up for an exhibition of bank notes and bonds. This aroused a wave of indignation from Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind.

— Где же мы будем обедать?! — волновались они. — А если дождь?

"Where are we going to eat?" they fretted. "And what happens if it rains?"

— Ой, — сказал Ник. Сестрин своему помощнику, — не могу?.. Как ты думаешь, Сережа, мы не сможем обойтись без звукового оформления?

"This is too much," said Nich. Sestrin to his assistant. "What do you
think, Seryozha? Can we do without the sound effects?"

— Что вы, Николай Константинович! Артисты к ритму привыкли.

"Lord, no, Nicholas Constantinovich. The actors are used to the rhythm by now."

Тут поднялся новый галдеж. Пятерка пронюхала, что все четыре стула автор спектакля утащил в свою каюту.

A fresh racket broke out. The "Five" had found that the stage manager had taken all four chairs to his cabin.

— Так, так, — говорила пятерка с иронией, — а мы должны будем репетировать, сидя на койках, а на четырех стульях будет сидеть Николай Константинович со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет. Может, мы тоже хотим иметь в поездке своих жен!

"So that's it," said the "Five" ironically. "We're supposed to rehearse sitting on our berths, while Sestrin and his wife, Gusta, who has nothing to do with our group, sit on the four chairs. Perhaps we should have brought our own wives with us on this trip."

С берега на тиражный пароход зло смотрел великий комбинатор.
Новый взрыв кликов достиг ушей концессионеров.

The lottery ship was watched malevolently from the bank by the smooth operator. A fresh outbreak of shouting reached the concessionaires' ears.

— Почему же вы мне раньше не сказали?! — кричал член комиссии.

"Why didn't you tell me before?" cried a committee member.

— Откуда я мог знать, что он заболеет.

 "How was I to know he would fall ill."

— Это черт знает что! Тогда поезжайте в рабис и требуйте, чтобы нам экстренно командировали художника.

"A hell of a mess we're in! Then go to the artists'-union office and insist that an artist be sent here immediately."

— Куда же я поеду? Сейчас шесть часов. Рабис давно закрыт. Да и пароход через полчаса уходит.

"How can I? It's now six o'clock. The union office closed long ago. Anyway, the ship is leaving in half an hour."

— Тогда сами будете рисовать. Раз вы взяли на себя ответственность за украшение парохода, извольте отдуваться, как хотите.

"Then you can do the painting yourself. Since you're responsible for the decorations on the ship, get out of the mess any way you like!"

Остап уже бежал по сходням, расталкивая локтями крючников, барышень и просто любопытных. При входе его задержали:

Ostap was already running up the gangplank, elbowing his way through the dockers, young ladies, and idle onlookers. He was stopped at the top.

— Пропуск!

"Your pass?'

— Товарищ! — заорал Бендер. — Вы! Вы! Толстенький! Которому художник нужен!

"Comrade!" roared Bender. "You! You! The little fat man! The one who needs an artist!"

Через пять минут великий комбинатор сидел в белой каюте толстенького заведующего хозяйством плавучего тиража и договаривался об условиях работы.

Five minutes later the smooth operator was sitting in the white cabin occupied by the fat little assistant manager of the floating lottery, and discussing terms.

— Значит, товарищ, — говорил толстячок, — нам от вас потребуется следующее: исполнение художественных плакатов, надписей и окончание транспаранта. Наш художник начал его делать и заболел. Мы его оставили здесь в больнице. Ну, конечно, общее наблюдение за художественной частью. Можете вы это взять на себя? Причем предупреждаю — работы много.

"So we want you to do the following, Comrade," said fatty. "Paint notices, inscriptions, and complete the transparent. Our artist began the work, but is now ill. We've left him at the hospital. And, of course, general supervision of the art department. Can you take that on? I warn you, incidentally, there's a great deal of work."

— Да, я могу взять это на себя. Мне приходилось выполнять такую работу.

"Yes, I can undertake that. I've had occasion to do that kind of work before."

— И вы можете сейчас же ехать с нами?

"And you can come along with us now?"

— Это будет трудновато, но я постараюсь.

"That will be difficult, but I'll try."

Большая и тяжелая гора свалилась с плеч заведующего хозяйством. Испытывая детскую легкость, толстяк смотрел на нового художника лучезарным взглядом.

A large and heavy burden fell from the shoulders of the assistant manager. With a feeling of relief, the fat man looked at the new artist with shining eyes.

— Ваши условия? — спросил Остап дерзко. — Имейте в виду, я не похоронная контора.

"Your terms?" asked Ostap sharply. "Remember, I'm not from a funeral home."

— Условия сдельные. По расценкам рабиса.

"It's piecework. At union rates."

Остап поморщился, что стоило ему большого труда.

Ostap frowned, which was very hard for him.

— Но, кроме того, еще бесплатный стол, — поспешно добавил толстунчик, — и отдельная каюта.

"But free meals as well," added the tubby man hastily. "And a separate cabin."

— Ну, ладно, — сказал Остап со вздохом, — соглашаюсь. Но со мною еще мальчик, ассистент.

"All right," said Ostap, "I accept. But I have a boy, an assistant, with me."

— Насчет мальчика вот не знаю. На мальчика кредита не отпущено. На свой счет — пожалуйста. Пусть живет в вашей каюте.

"I don't know about the boy. There are no funds for a boy. But at your own expense by all means. He can live in your cabin."

— Ну, пускай по-вашему. Мальчишка у меня шустрый. Привык к спартанской обстановке.

"As you like. The kid is smart. He's used to Spartan conditions."

Остап получил пропуск на себя и на шустрого мальчика, положил в карман ключ от каюты и вышел на горячую палубу. Он чувствовал немалое удовлетворение при прикосновении к ключу. Это было первый раз в его бурной жизни. Ключ и квартира были. Не было только денег. Но они находились тут же, рядом, в стульях. Великий комбинатор, заложив руки в карманы, гулял вдоль борта, не замечая оставшегося на берегу Воробьянинова.

Ostap was given a pass for himself and for the smart boy; he put the key of the cabin in his pocket and went out onto the hot deck. He felt great satisfaction as he fingered the key. For the first time in his stormy life he had both a key and an apartment. It was only the money he lacked. But there was some right next to him in the chairs. The smooth operator walked up and down the deck with his hands in his pockets, ignoring Vorobyaninov on the quayside.

Ипполит Матвеевич сперва делал знаки молча, а потом даже осмелился попискивать. Но Бендер был глух. Повернувшись спиною к председателю концессии, он внимательно следил за процедурой опускания гидравлического пресса в трюм.

At first Ippolit Matveyevich made signs; then he was even daring enough to whistle. But Bender paid no heed. Turning his back on the president of the concession, he watched with interest as the hydraulic press was lowered into the hold.

Делались последние приготовления к отвалу. Агафья Тихоновна, она же Мура, постукивая ножками, бегала из своей каюты на корму, смотрела в воду, громко делилась своими восторгами с виртуозом-балалаечником и всем этим вносила смущение в ряды почтенных деятелей тиражного предприятия.

Final preparations for casting off were being made. Agafya Tikhonovna, alias Mura, ran with clattering feet from her cabin to the stern, looked at the water, loudly shared her delight with the balalaika virtuoso, and generally caused confusion among the honoured officials of the lottery enterprise.

Пароход дал второй гудок. От страшных звуков сдвинулись облака. Солнце побагровело и свалилось за горизонт. В верхнем городе зажглись лампы и фонари. С рынка в Почаевском овраге донеслись хрипы граммофонов, состязавшихся перед последними покупателями. Оглушенный и одинокий, Ипполит Матвеевич что-то кричал, но его не было слышно. Лязг лебедки губил все остальные звуки.

The ship gave a second hoot. At the terrifying sound the clouds moved aside. The sun turned crimson and sank below the horizon. Lamps and street lights came on in the town above. From the market in Pochayevsky Ravine there came the hoarse voices of gramophones competing for the last customers. Dismayed and lonely, Ippolit Matveyevich kept shouting something, but no one heard him. The clanking of winches drowned all other sounds.

Остап Бендер любил эффекты. Только перед третьим гудком, когда Ипполит Матвеевич уже не сомневался в том, что брошен на произвол судьбы, Остап заметил его:

Ostap Bender liked effects. It was only just before the third hoot, when Ippolit Matveyevich no longer doubted that he had been abandoned to the mercy of fate, that Ostap noticed him.

— Что же вы стоите, как засватанный? Я думал, что вы уже давно на пароходе. Сейчас сходни снимают! Бегите скорей! Пропустите этого гражданина! Вот пропуск.

"What are you standing there like a coy suitor for? I thought you were aboard long ago. They're just going to raise the gangplank. Hurry up! Let this citizen board. Here's his pass."

Ипполит Матвеевич, почти плача, взбежал на пароход.

Ippolit Matveyevich hurried aboard almost in tears.

— Вот это ваш мальчик? — спросил завхоз подозрительно.

"Is this your boy?" asked the boss suspiciously.

— Мальчик, — сказал Остап, — разве плох? Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень!

"That's the one," said Ostap. "If anyone says he's a girl, I'm a Dutchman!"

Толстяк угрюмо отошел.

The fat man glumly went away.

— Ну, Киса, — заметил Остап, — придется с утра сесть за работу. Надеюсь, что вы сможете разводить краски. А потом вот что: я — художник, окончил ВХУТЕМАС, а вы — мой помощник. Если вы думаете, что это не так, то скорее бегите назад, на берег.

"Well, Pussy," declared Ostap, "we'll have to get down to work in the morning. I hope you can mix paints. And, incidentally, I'm an artist, a graduate of the Higher Art and Technical Workshops, and you're my assistant. If you don't like the idea, go back ashore at once."

Черно-зеленая пена вырвалась из-под кормы. Пароход дрогнул, всплеснули медные тарелки, флейты, корнеты, тромбоны, басы затрубили чудный марш, и город, поворачиваясь и балансируя, перекочевал на левый берег. Продолжая дрожать, пароход стал по течению и быстро побежал в темноту. Позади качались звезды, лампы и портовые разноцветные знаки. Через минуту пароход отошел настолько, что городские огни стали казаться застывшим на месте ракетным порошком.

Black-green foam surged up from under the stern. The ship shuddered; cymbals clashed together, flutes, cornets, trombones and tubas thundered out a wonderful march, and the town, swinging around and trying to balance, shifted to the left bank. Continuing to throb, the ship moved into midstream and was soon swallowed up in the darkness. A minute later it was so far away that the lights of the town looked like sparks from a rocket that had frozen in space.

Еще слышался ропот работающих «ундервудов», а природа и Волга брали свое. Нега охватила всех плывущих на пароходе «Скрябин». Члены тиражной комиссии томно прихлебывали чай. На первом заседании месткома, происходившем на носу, царила нежность. Так шумно дышал теплый вечер, так мягко полоскалась у бортов водичка, так быстро пролетали по бокам парохода темные очертания берегов, что председатель месткома, человек вполне положительный, открывши рот для произнесения речи об условиях труда в необычной обстановке, неожиданно для всех и для самого себя запел:

The murmuring of typewriters could still be heard, but nature and the Volga were gaining the upper hand. A cosiness enveloped all those aboard the S.S. Scriabin. The members of the lottery committee drowsily sipped their tea. The first meeting of the union committee, held in the prow, was marked by tenderness. The warm wind breathed so heavily, the water lapped against the sides of the ship so gently, and the dark outline of the shore sped past the ship so rapidly that when the chairman of the union committee, a very positive man, opened his mouth to speak about working conditions in the unusual situation, he unexpectedly for himself, and for everyone else, began singing:

Пароход по Волге плавал,
Волга-матушка река…

"A ship sailed down the Volga,
Mother Volga, River Volga..."

А остальные суровые участники заседания пророкотали припев: Сире-энь цвяте-от…

And the other, stern-faced members taking part in the meeting rumbled the chorus:
"The lilac bloo-ooms..."

Резолюция по докладу председателя месткома так и не была написана. Раздавались звуки пианино. Заведующий музыкальным сопровождением X. Иванов навлекал из инструмента самые лирические ноты. Виртуоз-балалаечник плелся за Мурочкой и, не находя собственных слов для выражения любви, бормотал слова романса:

The resolution on the chairman's report was just not recorded. A piano began to play. Kh. Ivanov, head of the musical accompaniment, drew the most lyrical notes from the instrument. The balalaika virtuoso trailed after Murochka and, not finding any words of his own to express his love, murmured the words of a love song.

— Не уходи! Твои лобзанья жгучи, я лаской страстною еще не утомлен. В ущельях гор не просыпались тучи, звездой жемчужною не гаснул небосклон…

"Don't go away! Your kisses still fire me, your passionate embraces never tire me. The clouds have not awakened in the mountain passes, the distant sky has not yet faded as a pearly star."

Симбиевич-Синдиевич, уцепившись за поручни, созерцал небесную бездну. По сравнению с ней вещественное оформление «Женитьбы» казалось ему возмутительным свинством. Он с гадливостью посмотрел на свои руки, принимавшие ярое участие в вещественном оформлении классической комедии.

Grasping the rail, Simbievich-Sindievich contemplated the infinite heavens. Compared with them, his scenic effects appeared a piece of disgusting vulgarity. He looked with revulsion at his hands, which had taken such an eager part in arranging the scenic effects for the classical comedy.

В момент наивысшего томления расположившиеся на корме Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ударили в свои аптекарские и пивные принадлежности. Они репетировали. Мираж рассеялся сразу. Агафья Тихоновна зевнула и, не обращая внимания на виртуоза-вздыхателя, пошла спать, В душах месткомовцев снова зазвучал гендоговор, и они взялись за резолюцию. Симбиевич-Синдиевич после зрелого размышления пришел к тому выводу, что оформление «Женитьбы» не так уж плохо. Раздраженный голос из темноты звал Жоржетту Тираспольских на совещание к режиссеру. В деревнях лаяли собаки. Стало свежо.

At the moment the languor was greatest, Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind, who were in the stern of the ship, began banging away at their surgical and brewery appliances. They were rehearsing. Instantly the mirage was dispelled. Agafya Tikhonovna yawned and, ignoring the balalaika virtuoso, went to bed. The minds of the trade unionists were again full of working conditions, and they dealt with the resolution. After careful consideration, Simbievich-Sindievich came to the conclusion that the production of The Marriage was not really so bad. An irate voice from the darkness called Georgetta Tiraspolskikh to a producer's conference. Dogs began barking in the villages and it became chilly.

В каюте первого класса Остап, лежа на кожаном диване и задумчво глядя на пробочный пояс, обтянутый зеленой парусиной, допрашивал Ипполита Матвеевича:

Ostap lay in a first-class cabin on a leather divan, thoughtfully staring at a green canvas work belt and questioning Ippolit Matveyevich.

— Вы умеете рисовать? Очень жаль. Я, к сожалению, тоже не умею. Он подумал и продолжал:

"Can you draw? That's a pity. Unfortunately, I can't, either."
He thought for a while and then continued.

— А буквы вы умеете? Тоже не умеете? Совсем нехорошо! Ведь мы-то художники! Ну, дня два можно будет мотать, а потом выкинут. За эти два дня мы должны успеть сделать все, что нам нужно. Положение несколько затруднилось. Я узнал, что стулья находятся в каюте режиссера. Но и это в конце концов не страшно. Важно то, что мы на пароходе. Пока нас не выкинули, все стулья должны быть осмотрены. Сегодня уже поздно. Режиссер спит в своей каюте.

"What about lettering? Can't do that either? Too bad. We're supposed to be artists. Well, we'll manage for a day or so before they kick us out. In the time we're here we can do everything we need to. The situation has become a bit more complicated. I've found out that the chairs are in the producer's cabin. But that's not so bad in the long run. The important thing is that we're aboard. All the chairs must be examined before they throw us off. It's too late for today. The producer's already asleep in his cabin."

ГЛАВА XXXII. НЕЧИСТАЯ ПАРА

CHAPTER THIRTY-TWO
A SHADY COUPLE

Люди еще спали, но река жила, как днем. Шли плоты — огромные поля бревен с избами на них. Маленький злой буксир, на колесном кожухе которого дугой было выписано его имя — «Повелитель бурь», тащил за собой три нефтяные баржи, связанные в ряд. Пробежал снизу быстрый почтовик «Красная Латвия». «Скрябин» обогнал землечерпательный караван и, промеряя глубину полосатеньким шестом, стал описывать дугу, заворачивая против течения.

People were still asleep, but the river was as alive as in the daytime. Rafts floated up and down-huge fields of logs with little wooden houses on them. A small, vicious tug with the name Storm Conqueror written in a curve over the paddle cover towed along three oil barges in a line. The Red Latvia, a fast mail boat, came up the river. The Scriabin overtook a convoy of dredgers and, having measured her depth with a striped pole, began making a circle, turning against the stream.

На пароходе стали просыпаться. На пристань «Бармино» полетела гирька со шпагатом. На этой леске пристанские притащили к себе толстый конец причального каната. Винты завертелись в обратную сторону. Полреки облилось шевелящейся пеной. «Скрябин» задрожал от резких ударов винта и всем боком пристал к дебаркадеру. Было еще рано. Поэтому тираж решили начать в десять часов.

Aboard ship people began to wake up. A weighted cord was sent flying on to the Bramino quayside. With this line the shoremen hauled over the thick end of the mooring rope. The screws began turning the opposite way and half the river was covered with seething foam. The Scriabin shook from the cutting strokes of the screw and sidled up to the pier. It was too early for the lottery, which did not start until ten.

Служба на «Скрябине» начиналась, словно бы и на суше, аккуратно в девять. Никто не изменил своих привычек. Тот, кто на суше опаздывал на службу, опаздывал и здесь, хотя спал в самом же учреждении. К новому укладу походные штаты Наркомфина привыкли довольно быстро. Курьеры подметали каюты с тем равнодушием, с каким подметали канцелярии в Москве. Уборщицы разносили чай, бегали с бумажками из регистратуры в личный стол, ничуть не удивляясь тому, что личный стол помещается на корме, а регистратура на носу. Из каюты взаимных расчетов несся кастаньетный звук счетов и скрежетанье арифмометра. Перед капитанской рубкой кого-то распекали.

Work began aboard the Scriabin just as it would have done on land-at nine sharp. No one changed his habits. Those who were late for work on land were late here, too, although they slept on the very premises. The field staff of the Ministry of Finance adjusted themselves to the new routine very quickly. Office-boys swept out their cabins with the same lack of interest as they swept out the offices in Moscow. The cleaners took around tea, and hurried with notes from the registry to the personnel department, not a bit surprised that the latter was in the stern and the registry in the prow. In the mutual settlement cabin the abacuses clicked like castanets and the adding machine made a grinding sound. In front of the wheelhouse someone was being hauled over the coals.

Великий комбинатор, обжигая босые ступни о верхнюю палубу, ходил вокруг длинной узкой полосы кумача, малюя на ней лозунг, с текстом которого он поминутно сверялся по бумажке:
«Все — на тираж! Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию госзайма».

Scorching his bare feet on the hot deck, the smooth operator walked round and round a long strip of bunting, painting some words on it, which he kept comparing with a piece of paper: "Everyone to the lottery! Every worker should have government bonds in his pocket."

Великий комбинатор очень старался, но отсутствие способностей все-таки сказывалось. Надпись поползла вниз, и кусок кумача, казалось, был испорчен безнадежно. Тогда Остап, с помощью мальчика Кисы перевернул дорожку наизнанку и снова принялся малевать. Теперь он стал осторожнее. Прежде чем наляпывать буквы, он отбил вымеленной веревочкой две параллельных линии и, тихо ругая неповинного Воробьянинова, приступил к изображению слов.

The smooth operator was doing his best, but his lack of talent was painfully obvious. The words slanted downward and, at one stage, it looked as though the cloth had been completely spoiled. Then, with the boy Pussy's help, Ostap turned the strip the other way round and began again. He was now more careful. Before daubing on the letters, he had made two parallel lines with string and chalk, and was now painting in the letters, cursing the innocent Vorobyaninov.

Ипполит Матвеевич добросовестно выполнял обязанности мальчика. Он сбегал вниз за горячей водой, растапливал клей, чихая, сыпал в ведерко краски и угодливо заглядывал в глаза взыскательного художника. Готовый и высушенный лозунг концессионеры снесли вниз и прикрепили к борту.

Vorobyaninov carried out his duties as boy conscientiously. He ran below for hot water, melted the glue, sneezing as he did so, poured the paints into a bucket, and looked fawningly into the exacting artist's eyes. When the slogan was dry, the concessionaires took it below and fixed it on the side.

Толстячок, нанявший Остапа, сбежал на берег и оттуда смотрел работу нового художника. Буквы лозунга были разной толщины и несколько скошены в стороны. Выхода, однако, не было — приходилось довольствоваться и этим.

The fat little man who had hired Ostap ran ashore to see what the new artist's work looked like from there. The letters of the words were of different sizes and slightly cockeyed, but nothing could be done about it. He had to be content.

На берег сошел духовой оркестр и принялся выдувать горячительные марши. На звуки музыки со всего Бармина сбежались дети, а за ними из яблоневых садов двинулись мужики и бабы. Оркестр гремел до тех пор, покуда на берег не сошли члены тиражной комиссии. Начался митинг. С крыльца чайной Коробкова полились первые звуки доклада о международном положении.

The brass band went ashore and began blaring out some stirring marches. The sound of the music brought children running from the whole of Bramino and, after them, the peasant men and women from the orchards. The band went on blaring until all the members of the lottery committee had gone ashore. A meeting began. From the porch steps of Korobkov's tea-house came the first sounds of a report on the international situation.

Колумбовцы глазели на собрание с парохода. Оттуда видны были белые платочки баб, опасливо стоявших поодаль от крыльца, недвижимая толпа мужиков, слушавших оратора, и сам оратор, время от времени взмахивавший руками. Потом заиграла музыка. Оркестр повернулся и, не переставая играть, двинулся к сходням. За ним повалила толпа.

From the ship the Columbus Theatre goggled at the crowd. They could see the white kerchiefs of the women, who were standing hesitantly a little way from the steps, a motionless throng of peasant men listening to the speaker, and the speaker himself, from time to time waving his hands. Then the music began again. The band turned around and marched towards the gangway, playing as it went. A crowd of people poured after it.

Тиражный аппарат методически выбрасывал комбинации цифр. Колеса оборачивались, оглашались номера, барминцы смотрели и слушали.

The lottery device mechanically threw up its combination of figures. Its wheels went around, the numbers were announced, and the Bramino citizens watched and listened.

Прибежал на минуту Остап, убедился в том, что все обитатели парохода сидят в тиражном зале, и снова убежал на палубу.

Ostap hurried down for a moment, made certain all the inmates of the ship were in the lottery hall, and ran up on deck again.

— Воробьянинов, — шепнул он, — для вас срочное дело по художественной части. Встаньте у выхода из коридора первого класса и стойте. Если кто будет подходить — пойте погромче. Старик опешил.
— Что же мне петь?

"Vorobyaninov," he whispered. "I have an urgent task for you in the art department. Stand by the entrance to the first-class corridor and sing. If anyone comes, sing louder." The old man was aghast. "What shall I sing?"

— Уж во всяком случае не «боже, царя храни!». Что-нибудь страстное: «Яблочко» или «Сердце красавицы». Но предупреждаю, если вы вовремя не вступите со своей арией!.. Это вам не Экспериментальный театр! Голову оторву.

"Whatever else, don't make it 'God Save the Tsar'. Something with feeling. 'The Apple' or 'A Beauty's Heart'. But I warn you, if you don't come out with your aria in time . . . This isn't the experimental theatre. I'll wring your neck."

Великий комбинатор, пришлепывая босыми пятками, выбежал в коридор, обшитый вишневыми панелями. На секунду большое зеркало в конце коридора отразило его фигуру. Он читал табличку на двери:

The smooth operator padded into the cherry-panelled corridor in his bare feet. For a brief moment the large mirror in the corridor reflected his figure. He read the plate on the door:

НИК. СЕСТРИН Режиссер театра «Колумба»

Nich. Sestrin
Producer
Columbus Theatre

Зеркало очистилось. Затем в нем снова появился великий комбинатор. В руке он держал стул с гнутыми ножками. Он промчался по коридору, вышел на палубу и, переглянувшись с Ипполитом Матвеевичем, понес стул наверх, к рубке рулевого. В стеклянной рубке не было никого. Остап отнес стул на корму и наставительно сказал:

The mirror cleared. Then the smooth operator reappeared in it carrying a chair with curved legs. He sped along the corridor, out on to the deck, and, glancing at Ippolit Matveyevich, took the chair aloft to the wheelhouse. There was no one in the glass wheelhouse. Ostap took the chair to the back and said warningly:

— Стул будет стоять здесь до ночи. Я все обдумал. Здесь никто почти не бывает, кроме нас. Давайте прикроем стул плакатами, а когда стемнеет, спокойно ознакомимся с его содержимым.

"The chair will stay here until tonight. I've worked it all out. Hardly anyone comes here except us. We'll cover the chair with notices and as soon as it's dark we'll quietly take a look at its contents."

Через минуту стул, заваленный фанерными листами и кумачом, перестал быть виден.

A minute later the chair was covered up with sheets of ply-board and bunting, and was no longer visible.

Ипполита Матвеевича снова охватила золотая лихорадка.

Ippolit Matveyevich was again seized with gold-fever.

— И почему бы не отнести его в нашу каюту? — спросил он нетерпеливо. — Мы б его вскрыли сейчас же, И если бы нашли брильянты, то сейчас же на берег…

"Why don't you take it to your cabin? " he asked impatiently. "We could open it on the spot. And if we find the jewels, we can go ashore right away and -"

— А если бы не нашли? Тогда что? Куда его девать? Или, может быть, отнести его назад к гражданину Сестрину и вежливо сказать: «Извините, мол, мы у вас стульчик украли, но, к сожалению, ничего в нем не нашли, так что, мол, получите назад в несколько испорченном виде!» Так бы вы поступили?

"And if we don't? Then what? Where are we going to put it? Or should we perhaps take it back to Citizen Sestrin and say politely: 'Sorry we took your chair, but unfortunately we didn't find anything in it, so here it is back somewhat the worse for wear.' Is that what you'd do?"

Великий комбинатор был прав, как всегда. Ипполит Матвеевич оправился от смущения только в ту минуту, когда с палубы понеслись звуки увертюры, исполняемой на кружках Эсмарха и пивных батареях.

As always, the smooth operator was right. Ippolit Matveyevich only recovered from his embarrassment at the sound of the overture played on the Esmarch douches and batteries of beer bottles resounding from the deck.

Тиражные операции на этот день были закончены. Зрители разместились на береговых склонах и, сверх всякого ожидания, шумно выражали свое одобрение аптечно-негритянскому ансамблю. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд гордо поглядывали, как бы говоря: «Вот видите! А вы утверждали, что широкие массы не доймут. Искусство, оно всегда доходит!» Затем на импровизированной сцене колумбовцами был разыгран легкий водевиль с пением и танцами, содержание которого сводилось к тому, как Вавила выиграл пятьдесят тысяч рублей и что из этого вышло. Артисты, сбросившие с себя путы никсестринского конструктивизма, играли весело, танцевали энергично и пели милыми голосами. Берег был вполне удовлетворен.

The lottery operations were over for the day. The onlookers spread out on the sloping banks and, above all expectation, noisily acclaimed the Negro minstrels. Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind kept looking up proudly as though to say: 'There, you see! And you said the popular masses would not understand. But art finds a way!' After this the Colombus troupe gave a short variety show with singing and dancing on an improvised stage, the point of which was to demonstrate how Vavila the peasant boy won fifty thousand roubles and what came of it. The actors, who had now freed themselves from the chains of Sestrin's constructivism, acted with spirit, danced energetically, and sang in tuneful voices. The river-bank audience was thoroughly satisfied.

Вторым номером выступил виртуоз-балалаечник. Берег покрылся улыбками.
«Барыня, барыня, — вырабатывал виртуоз, — сударыня-барыня».

 Next came the balalaika virtuoso. The river bank broke into smiles.

Балалайка пришла в движение. Она перелетала за спину артиста, и из-за спины слышалось: «Если барин при цепочке, значит — барин без часов!» Она взлетала на воздух и за короткий свой полет выпускала немало труднейших вариаций.

The balalaika was set in motion. It went flying behind the player's back and from there came the "If the master has a chain, it means he has no watch". Then it went flying up in the air and, during the short flight, gave forth quite a few difficult variations.

Наступил черед Жоржетты Тираспольских. Она вывела с собой табунчик девушек в сарафанах. Концерт закончился русскими плясками.

It was then the turn of Georgetta Tiraspolskikh. She led out a herd of girls in sarafans. The concert ended with some Russian folk dances.

Пока «Скрябин» готовился к дальнейшему плаванью, пока капитан переговаривался в трубку с машинным отделением и пароходные топки пылали, грея воду, духовой оркестр снова сошел на берег и к общему удовольствию стал играть танцы. Образовались живописные группы, полные движения. Закатывающееся солнце посылало мягкий абрикосовый свет. Наступил идеальный час для киносъемки. И действительно, оператор Полкан, позевывая, вышел из каюты. Воробьянинов, который уже свыкся с амплуа всеобщего мальчика, осторожно нес за Полканом съемочный аппарат. Полкан подошел к борту и воззрился на берег. Там на траве танцевали солдатскую польку. Парни топали босыми ногами с такой силой, будто хотели расколоть нашу планету. Девушки плыли. На террасах и съездах берега расположились зрители. Французский кинооператор из группы «Авангард» нашел бы здесь работы на трое суток. Но Полкан, скользнув по берегу крысиными глазками, сейчас же отвернулся, иноходью подбежал к председателю комиссии, поставил его к белой стенке, сунул в его руку книгу и, попросив не шевелиться, долго и плавно вертел ручку аппарата. Потом он увел стеснявшегося председателя на корму и снял его на фоне заката.

While the Scriabin made preparations to continue its voyage, while the captain talked with the engine-room through the speaking-tube, and the boilers blazed, heating the water, the brass band went ashore again and, to everyone's delight, began playing dances. Picturesque groups of dancers formed, full of movement. The setting sun sent down a soft, apricot light. It was an ideal moment for some newsreel shots. And, indeed, Polkan the cameraman emerged yawning from his cabin. Vorobyaninov, who had grown used to his part as general office boy, followed him, cautiously carrying the camera. Polkan approached the side and glared at the bank. A soldier's polka was being danced on the grass. The boys were stamping their feet as though they wanted to split the planet. The girls sailed around. Onlookers crowded the terraces and slopes. An avant-garde French cameraman would have found enough material here to keep him busy for three days. Polkan, however, having run his piggy eyes along the bank, immediately turned around, ambled to the committee chairman, stood him against a white wall, pushed a book into his hand, and, asking him not to move, smoothly turned the handle of his cine-camera for some minutes. He then led the bashful chairman aft and took him against the setting sun.

Закончив съемку, Полкан важно удалился в свою каюту и заперся. Снова заревел гудок, и снова солнце в испуге убежало. Наступила вторая ночь. Пароход был готов к отходу.

Having completed his shots, Polkan retired pompously to his cabin and locked himself in.
Once more the hooter sounded and once more the sun hid in terror. The second night fell and the steamer was ready to leave.

Остап со страхом помышлял о завтрашнем утре. Ему предстояло вырезать в листе картона фигуру сеятеля, разбрасывающего облигации. Этот художественный искус был не по плечу великому комбинатору. Если с буквами Остап кое-как справлялся, то для художественного изображения сеятеля уже не оставалось никаких ресурсов.

Ostap thought with trepidation of the coming morning. Ahead of him was the job of making a cardboard figure of a sower sowing bonds. This artistic ordeal was too much for the smooth operator. He had managed to cope with the lettering, but he had no resources left for painting a sower.

— Так имейте в виду, — предостерегал толстяк, — с Васюков мы начинаем вечерние тиражи, и нам без транспаранта никак нельзя.

"Keep it in mind," warned the fat man, "from Vasyuki onward we are holding evening lotteries, so we can't do without the transparent."

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — заявил Остап, надеясь больше не на завтрашнее утро, а на сегодняшний вечер, — транспарант будет.

"Don't worry at all," said Ostap, basing his hopes on that evening, rather than the next day. "You'll have the transparent."

Наступила звездная ветреная ночь. Население тиражного ковчега уснуло.
Львы из тиражной комиссии спали. Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного бюро.

It was a starry, windy night. The animals in the lottery arc were lulled to sleep. The lions from the lottery committee were asleep. So were the lambs from personnel, the goats from accounts, the rabbits from mutual settlement, the hyenas and jackals from sound effects, and the pigeons from the typistry.

Не спала только одна нечистая пара. Великий комбинатор вышел из своей каюты в первом часу ночи. За ним следовала бесшумная тень верного Кисы. Они поднялись на верхнюю палубу и неслышно приблизились к стулу, укрытому листами фанеры. Осторожно разобрав прикрытие, Остап поставил стул на ножки, сжав челюсти, вспорол плоскогубцами обшивку и залез рукой под сиденье.

Only the shady couple lay awake. The smooth operator emerged from his cabin after midnight. He was followed by the noiseless shadow of the faithful Pussy. They went up on deck and silently approached the chair, covered with plyboard sheets. Carefully removing the covering, Ostap stood the chair upright and, tightening his jaw, ripped open the upholstery with a pair of pliers and inserted his hand.

Ветер бегал по верхней палубе. В небе легонько пошевеливались звезды. Под ногами, глубоко внизу, плескалась черная вода. Берегов не было видно. Ипполита Матвеевича трясло.
— Есть! — сказал Остап придушенным голосом.

"Got it!" said Ostap in a hushed voice.

ПИСЬМО ОТЦА ФЕДОРА,

Letter from Theodore

писанное им в Баку, из меблированных комнат «Стоимость» жене своей в уездный город N

written at the Good-Value Furnished Rooms in Baku to his wife In the regional centre of N.

Дорогая и бесценная моя Катя! С каждым часом приближаемся мы к нашему счастию. Пишу я тебе из меблированных комнат «Стоимость» после того, как побывал по всем делам. Город Баку очень большой. Здесь, говорят, добывается керосин, но туда нужно ехать на электрическом поезде, а у меня нет денег. Живописный город омывается Каспийским морем. Оно действительно очень велико по размерам. Жара здесь страшная. На одной руке ношу пальто, на другой пиджак, — и то жарко. Руки преют. То и дело балуюсь чайком. А денег почти что нет. Но не беда, голубушка, Катерина Александровна, скоро денег у нас будет во множестве. Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре, подле своего заводика, и наливочку будем распивать. Впрочем, ближе к делу.

My dear and precious Kate,
Every hour brings us nearer our happiness. I am writing to you from the Good-Value Furnished Rooms, having finished all my business. The city of Baku is very large. They say kerosene is extracted here, but you still have to go by electric train and I haven't any money. This picturesque city is washed by the Caspian. It really is very large in size. The heat here is awful. I carry my coat in one hand and my jacket in the other, and it's still too hot. My hands sweat. I keep indulging in tea, and I've practically no money. But no harm, my dear, we'll soon have plenty. We'll travel everywhere and settle properly in Samara, near our factory, and we'll have liqueurs to drink. But to get to the point.

По своему географическому положению и по количеству народонаселения город Баку значительно превышает город Ростов. Однако уступает городу Харькову по своему движению. Инородцев здесь множество. А особенно много здесь армяшек и персиян. Здесь, матушка моя, до Тюрции недалеко. Был я и на базаре, и видел я много тюрецких вещей и шалей. Захотел я тебе в подарок купить мусульманское покрывало, только денег не было. И подумал я, что когда мы разбогатеем (а до этого днями нужно считать), тогда и мусульманское покрывало купить можно будет.

In its geographical position and size of population the city of Baku is considerably greater than Rostov. But it is inferior to Kharkov in traffic. There are many people from other parts here. Especially Armenians and Persians. It's not far from Turkey, either, Mother. I went to the bazaar and saw many Turkish clothes and shawls. I wanted to buy you a present of a Mohammedan blanket, but I didn't have any money. Then I thought that when we are rich (it's only a matter of days) we'll be able to buy the Mohammedan blanket.

Ох, матушка, забыл тебе написать про два страшных случая, происшедших со мною в городе Баку: 1) уронил пиджак брата твоего, булочника, в Каспийское море и 2) в меня на базаре плюнул одногорбый верблюд. Эти оба происшествия меня крайне удивили. Почему власти допускают такое бесчинство над проезжими пассажирами, тем более что верблюда я не тронул, а даже сделал ему приятное — пощекотал хворостинкой в ноздре! А пиджак ловили всем обществом, еле выловили, а он возьми и окажись весь в керосине. Уж я и не знаю, что скажу твоему брату, булочнику. Ты, голубка, пока что держи язык за зубами. Обедает ли еще Евстигнеев?

Oh, I forgot to tell you about two frightful things that happened to me here in Baku: (1) I accidentally dropped your brother's coat in the Caspian; and (2) I was spat on in the bazaar by a dromedary. Both these happenings greatly amazed me. Why do the authorities allows such scandalous behaviour towards travellers, all the more since I had not touched the dromedary, but had actually been nice to it and tickled its nose with a twig. As for the jacket, everybody helped to fish it out and we only just managed it; it was covered with kerosene, believe it or not. Don't mention a word about it, my dearest. Is Estigneyev still having meals?

Перечел письмо и увидел, что о деле ничего не успел тебе рассказать. Инженер Брунс действительно работает в Азнефти. Только в городе Баку его сейчас нету. Он уехал в отпуск в город Батум. Семья его имеет в Батуме постоянное местожительство. Я говорил тут с людьми, и они говорят, что действительно в Батуме у Брунса вся меблировка. Живет он там на даче, на Зеленом Мысу, — такое там есть дачное место (дорогое, говорят). Пути отсюда до Батума — на 15 рублей с копейками. Вышли двадцать сюда телеграфом, из Батума все тебе протелеграфирую. Распространяй по городу слухи, что я все еще нахожусь у одра тетеньки в Воронеже. Твой вечно муж Федя.

I have just read through this letter and I see I haven't had a chance to say anything. Bruns the engineer definitely works in As-Oil. But he's not here just now. He's gone to Batumi on vacation. His family is living permanently in Batumi. I spoke to some people and they said all his furniture is there in Batumi. He has a little house there, at the Green Cape-that's the name of the summer resort (expensive, I hear). It costs Rs. 15 from here to Batumi. Cable me twenty here and I'll cable you all the news from Batumi. Spread the rumour that I'm still at my aunt's deathbed in Voronezh.
Your husband ever,
Theo.

Пост-скриптум: Относя письмо в почтовый ящик, у меня украли в номерах «Стоимость» пальто брата твоего, булочника. Я в таком горе! Хорошо, что теперь лето! Ты брату ничего не говори.

P.S. While I was taking this letter to the post-box, someone stole your brother's coat from my room at the Good-Value. I'm very grieved. A good thing it's summer. Don't say anything to your brother.

ГЛАВА XXXIII. ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

CHAPTER THIRTY-THREE
EXPULSION FROM PARADISE

Между тем как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждет, время шло обычным своим порядком. За пыльным московским маем пришел пыльный июнь. В уездном городе N автомобиль Гос. № 1, повредившись на ухабе, стоял уже две недели на углу Старопанской площади и улицы имени товарища Губернского, время от времени заволакивая окрестность отчаянным дымом. Из старгородского допра выходили поодиночке сконфуженные участники заговора «Меча и орала» — у них была взята подписка о невыезде. Вдова Грицацуева (знойная женщина, мечта поэта) возвратилась к своему бакалейному делу и была оштрафована на пятнадцать рублей за то, что не вывесила на видном месте прейскурант цен на мыло, перец, синьку и прочие мелочные товары, — забывчивость, простительная женщине с большим сердцем!

While some of the characters in our book were convinced that time would wait, and others that it would not, time passed in its usual way. The dusty Moscow May was followed by a dusty June. In the regional centre of N., the Gos. No. 1 motor-car had been standing at the corner of Staropan Square and Comrade Gubernsky Street for two days, now and then enveloping the vicinity in desperate quantities of smoke. One by one the shamefaced members of the Sword and Ploughshare conspiracy left the Stargorod prison, having signed a statement that they would not leave the town. Widow Gritsatsuyev (the passionate woman and poet's dream) returned to her grocery business and was fined only fifteen roubles for not placing the price list of soap, pepper, blueing and other items in a conspicuous place-forgetfulness forgivable in a big-hearted woman.

— Есть! — повторил Остап сорвавшимся голосом. — Держите!

"Got it!" said Ostap in a strangled voice. "Hold this!"

Ипполит Матвеевич принял в свои трепещущие руки плоский деревянный ящичек. Остап в темноте продолжал рыться в стуле. Блеснул береговой маячок. На воду лег золотой столбик и поплыл за пароходом.

Ippolit Matveyevich took a fiat wooden box into his quivering hands. Ostap continued to grope inside the chair in the darkness.
A beacon flashed on the bank; a golden pencil spread across the river and swam after the ship.

— Что за черт! — сказал Остап. — Больше ничего нет!

"Damn it!" swore Ostap. "Nothing else."

— Н-н-не может быть, — пролепетал Ипполит Матвеевич.

"There m-m-must be," stammered Ippolit Matveyevich.

— Ну, вы тоже посмотрите!

"Then you have a look as well."

Воробьянинов, не дыша, пал на колени и по локоть всунул руку под сиденье. Между пальцами он ощутил основание пружины. Больше ничего твердого не было. От стула шел сухой мерзкий запах потревоженной пыли.

Scarcely breathing, Vorobyaninov knelt down and thrust his arm as far as he could inside the chair. He could feel the ends of the springs between his fingers, but nothing else that was hard. There was a dry, stale smell of disturbed dust from the chair.

— Нету? — спросил Остап.

"Nothing?"

— Нет.

"No."

Тогда Остап приподнял стул и выбросил его далеко за борт. Послышался тяжелый всплеск. Вздрагивая от ночной сырости, концессионеры в сомнении вернулись к себе в каюту.

Ostap picked up the chair and hurled it far over the side. There was a heavy splash. Shivering in the damp night air, the concessionaires went back to their cabin filled with doubts.

— Так, — сказал Бендер. — Что-то мы, во всяком случае, нашли.

"Well, at any rate we found something," said Bender.

Ипполит Матвеевич достал из кармана ящичек и осовело посмотрел на него.

 Ippolit Matveyevich took the box from his pocket and looked at it in a daze.

— Давайте, давайте! Чего глаза пялите!

"Come on, come on! What are you goggling at?"

Ящичек открыли. На дне лежала медная позеленевшая пластинка с надписью:

The box was opened. On the bottom lay a copper plate, green with age, which said:

ЭТИМ ПОЛУКРЕСЛОМ
МАСТЕР ГАМБС
начинает новую партию мебели. 1865 г. Санкт-Петербург

WITH THIS CHAIR
CRAFTSMAN HAMBS
begins a new batch of furniture
St. Petersburg 1865

Надпись эту Остап прочел вслух.

Ostap read the inscription aloud.

— А где же брильянты? — спросил Ипполит Матвеевич.

"But where are the jewels?" asked Ippolit Matveyevich.

— Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками! Брильянтов, как видите, нет.

"You're remarkably shrewd, my dear chair-hunter. As you see, therearen't any."

На Воробьянинова было жалко смотреть. Отросшие слегка усы двигались, стекла пенсне были туманны. Казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам.

Vorobyaninov was pitiful to look at. His slightly sprouting moustache twitched and the lenses of his pince-nez were misty. He looked as though he was about to beat his face with his ears in desperation.

Холодный, рассудительный голос великого комбинатора оказал свое обычное магическое действие. Воробьянинов вытянул руки по вытертым швам и замолчал.

The cold, sober voice of the smooth operator had its usual magic effect. Vorobyaninov stretched his hands along the seams of his worn trousers and kept quiet.

— Молчи, грусть, молчи. Киса! Когда-нибудь мы посмеемся над дурацким восьмым стулом, в котором нашлась глупая дощечка. Держитесь. Тут есть еще три стула — девяносто девять шансов из ста! За ночь на щеке огорченного до крайности Ипполита Матвеевича выскочил вулканический прыщ. Все страдания, все неудачи, вся мука погони за брильянтами — все это, казалось, ушло в прыщ и отливало теперь перламутром, закатной вишней и синькой.

"Shut up, sadness. Shut up, Pussy. Some day we'll have the laugh on the stupid eighth chair in which we found the silly box. Cheer up! There are three more chairs aboard; ninety-nine chances out of a hundred." During the night a volcanic pimple erupted on the aggrieved Ippolit Matveyevich's cheek. All his sufferings, all his setbacks, and the whole ordeal of the jewel hunt seemed to be summed up in the pimple, which was tinged with mother-of-pearl, sunset cherry and blue.

— Это вы нарочно? — спросил Остап. Ипполит Матвеевич конвульсивно вздохнул и, высокий, чуть согнутый, как удочка, пошел за красками. Началось изготовление транспаранта. Концессионеры трудились на верхней палубе. И начался третий день плаванья. Начался он короткой стычкой духового оркестра со звуковым оформлением из-за места для репетиций.

"Did you do that on purpose? " asked Ostap.
Ippolit Matveyevich sighed convulsively and went to fetch the paints, his tall figure slightly bent, like a fishing rod. The transparent was begun. The concessionaires worked on the upper deck. And the third day of the voyage commenced. It commenced with a brief clash between the brass band and the sound effects over a place to rehearse.

После завтрака к корме, одновременно с двух сторон, направились здоровяки с медными трубами и худые рыцари эсмарховских кружек. Первым на кормовую скамью успел усесться Галкин. Вторым прибежал кларнет из духового оркестра.

After breakfast, the toughs with the brass tubes and the slender knights with the Esmarch douches both made their way to the stern at the same time. Galkin managed to get to the bench first. A clarinet from the brass band came second.

— Место занято, — хмуро сказал Галкин.

"The seat's taken," said Galkin sullenly.

— Кем занято? — зловеще спросил кларнет.

"Who by?" asked the clarinet ominously.

— Мною, Галкиным.

"Me, Galkin."

— А еще кем?

"Who else?"

— Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом.

"Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind."

— А Елкина у вас нет? Это наше место.

"Haven't you got a Yolkin as well? This is our seat."

С обеих сторон приблизились подкрепления. Трижды опоясанный медным змеем-горынычем стоял геликон — самая мощная машина в оркестре. Покачивалась похожая на ухо валторна. Тромбоны стояли в полной боевой готовности. Солнце тысячу раз отразилось в боевых доспехах. Темно и мелко выглядело звуковое оформление. Там мигало бутылочное стекло, бледно светились клистирные кружки, и саксофонвозмутительная пародия на духовой инструмент, семенная вытяжка из настоящей духовой трубы, — был жалок и походил на носогрейку.

Reinforcements were brought up on both sides. The most powerful machine in the band was the helicon, encircled three times by a brass serpent. The French horn swayed to and fro, looking like a human ear, and the trombones were in a state of readiness for action. The sun was reflected a thousand times in their armour. Beside them the sound effects looked dark and small. Here and there a bottle glinted, the enema douches glimmered faintly, and the saxophone, that outrageous take-off of a musical instrument, was pitiful to see.

— Клистирный батальон, — сказал задира-кларнет, — претендует на место.

"The enema battalion," said the bullying clarinet, "lays claim to this seat."

— Вы, — сказал Залкинд, стараясь подыскать наиболее обидное выражение, — вы — консерваторы от музыки!

"You," said Zalkind, trying to find the most cutting expression he could, "you are the conservatives of music!"

— Не мешайте нам репетировать!

"Don't prevent us rehearsing."

— Это вы нам мешаете? На ваших ночных посудинах чем меньше репетируешь, тем красивше выходит.

"It's you who're preventing us. The less you rehearse on those chamber-pots of yours, the nicer it sounds."

— А на ваших самоварах репетируй — не репетируй, ни черта не получится.

"Whether you rehearse on those samovars of yours or not makes no damn difference."

Не придя ни к какому соглашению, обе стороны остались на месте и упрямо заиграли каждая свое Вниз по реке неслись звуки, какие мог бы издать только трамвай, медленно проползающий по битому стеклу. Духовики исполняли марш Кексгольмского лейб-гвардии полка, а звуковое оформление — негрскую пляску: «Антилопа у истоков Замбези». Скандал был прекращен личным вмешательством председателя тиражной комиссии.

Unable to reach any agreement, both sides remained where they were and obstinately began playing their own music. Down the river floated sounds that could only have been made by a tram passing slowly over broken glass. The brass played the Kexholm Lifeguards' march, while the sound effects rendered a Negro dance, "An Antelope at the Source of the Zambesi". The shindy was ended by the personal intervention of the chairman of the lottery committee.

В одиннадцатом часу великий труд был закончен. Пятясь задом, Остап и Воробьянинов потащили транспарант к капитанскому мостику. Перед ними, воздев руки к звездам, бежал толстячок, заведующий хозяйством. Общими усилиями транспарант был привязан к поручням. Он высился над пассажирской палубой, как экран. В полчаса электротехник подвел к спине транспаранта провода и приладил внутри его три лампочки, оставалось повернуть выключатель.

At eleven o'clock the magnum opus was completed. Walking backwards, Ostap and Vorobyaninov dragged their transparent up to the bridge. The fat little man in charge ran in front with his hands in the air. By joint effort the transparent was tied to the rail. It towered above the passenger deck like a cinema screen. In half an hour the electrician had laid cables to the back of the transparent and fitted up three lights inside it. All that remained was to turn the switch.

Впереди, вправо по носу, уже сквозили огоньки города Васюки.

Off the starboard bow the lights of Vasyuki could already be made out through the darkness.

На торжество освещения транспаранта заведующий хозяйством созвал все население парохода. Ипполит Матвеевич И великий комбинатор смотрели на собравшихся сверху; стоя по бокам темной еще скрижали.

The chief summoned everyone to the ceremonial illumination of the transparent. Ippolit Matveyevich and the smooth operator watched the proceedings from above, standing beside the dark screen.

Всякое событие на пароходе принималось плавучим учреждением близко к сердцу. Машинистки, курьеры, ответственные работники, колумбовцы и пароходная команда столпились, задрав головы, на пассажирской палубе.

Every event on board was taken seriously by the floating government department. Typists, messengers, executives, the Columbus Theatre, and members of the ship's company crowded on to the passenger deck, staring upward.

— Давай! — скомандовал толстячок. Транспарант осветился.

"Switch it on!" ordered the fat man.
The transparent lit up.

Остап посмотрел вниз, на толпу. Розовый свет лег на лица.
Зрители засмеялись. Потом наступило молчание. И суровый голос снизу сказал:

Ostap looked down at the crowd. Their faces were bathed in pink light. The onlookers began laughing; then there was silence and a stern voice from below said:

— Где завхоз?

"Where's the second-in-command?"

Голос был настолько ответственный, что завхоз, не считая ступенек, кинулся вниз.

The voice was so peremptory that the second-in-command rushed down without counting the steps.

— Посмотрите, — сказал голос, — полюбуйтесь на вашу работу!

"Just have a look," said the voice, "and admire your work!"

— Сейчас вытурят! — шепнул Остап Ипполиту Матвеевичу.

"We're about to be booted off," whispered Ostap to Ippolit Matveyevich.

И точно, на верхнюю палубу, как ястреб, вылетел толстячок.

And, indeed, the little fat man came flying up to the top deck like a hawk.

— Ну, как транспарантик? — нахально спросил Остап. — Доходит?

"Well, how's the transparent?" asked Ostap cheekily. "Is it long enough?"

— Собирайте вещи! — закричал завхоз.

"Collect your things!" shouted the fat man.

— К чему такая спешка?

"What's the hurry?"

— Со-би-рай-те вещи! Вон! Вы под суд пойдете! Наш начальник не любит шутить!

"Collect your things! You're going to court! Our boss doesn't like to joke."

— Гоните его! — донесся снизу ответственный голос.

"Throw him out!" came the peremptory voice from below.

— Нет, серьезно, вам не нравится транспарант? Это, в самом деле, неважный транспарант?

"But, seriously, don't you like our transparent? Isn't it really any good?"

Продолжать игру не имело смысла. «Скрябин» уже пристал к Васюкам, и с парохода можно было видеть ошеломленные лица васюкинцев, столпившихся на пристани.
В деньгах категорически было отказано. На сборы было дано пять минут.

There was no point in continuing the game. The Scriabin had already heaved to, and the faces of the bewildered Vasyuki citizens crowding the pier could be seen from the ship. Payment was categorically refused. They were given five minutes to collect their things.

— Сучья лапа, — сказал Симбиевич-Синдиевич, когда компаньоны сходили на пристань. — Поручили бы оформление транспаранта мне. Я б его так сделал, что никакой Мейерхольд за мной бы не угнался.

"Incompetent fool," said Simbievich-Sindievich as the partners walked down on to the pier. "They should have given the transparent to me to do. I would have done it so that no Meyer-hold would have had a look-in!"

На пристани концессионеры остановились и посмотрели вверх. В черных небесах сиял транспарант.

On the quayside the concessionaires stopped and looked up. The transparent shone bright against the dark sky.

— М-да, — сказал Остап, — транспарантик довольно дикий. Мизерное исполнение.

"Hm, yes," said Ostap, "the transparent is rather outlandish. A lousy job!"

Рисунок, сделанный хвостом непокорного мула, по сравнению с транспарантом Остапа показался бы музейной ценностью. Вместо сеятеля, разбрасывающего облигации, шкодливая рука Остапа изобразила некий обрубок с сахарной головой и тонкими плетьми вместо рук.

Compared with Ostap's work, any picture drawn with the tail of an unruly donkey would have been a masterpiece. Instead of a sower sowing bonds, Ostap's mischievous hand had drawn a stumpy body with a sugar-loaf head and thin whiplike arms.

Позади концессионеров пылал светом и гремел музыкой пароход, а впереди, на высоком берегу, был мрак уездной полночи, собачий лай и далекая гармошка.

Behind the concessionaires the ship blazed with light and resounded with music, while in front of them, on the high bank, was the darkness of provincial midnight, the barking of a dog, and a distant accordion.

— Резюмирую положение, — сказал Остап жизнерадостно. — Пассив: ни гроша денег, три стула уезжают вниз по реке, ночевать негде и ни одного значка деткомиссии. Актив: путеводитель по Волге издания тысяча девятьсот двадцать шестого года (пришлось позаимствовать у мосье Симбиевича в каюте). Бездефицитный баланс подвести очень трудно. Ночевать придется на пристани. Концессионеры устроились на пристанских лавках.
При свете дрянного керосинового фонаря Остап прочел из путеводителя:

"I will sum up the situation," said Ostap light-heartedly. "Debit: not a cent of money; three chairs sailing down the river; nowhere to go; and no SPCC badge. Credit: a 1926 edition of a guidebook to the Volga (I was forced to borrow it from Monsieur Simbievich's cabin). To balance that without a deficit would be very difficult. We'll have to spend the night on the quay." The concessionaires arranged themselves on the riverside benches. By the light of a battered kerosene lamp Ostap read the guide-book:

"На правом высоком берегу - город Васюки. Отсюда отправляются лесные материалы, смола, лыко, рогожи, а, сюда привозятся предметы широкого потребления для края, отстоящего на 50 километров от железной дороги.
В городе 8000 жителей, государственная картонная фабрика с 320 рабочими, маленький чугунолитейный, пивоваренный и кожевенный заводы. Из учебных заведений, кроме общеобразовательных, лесной техникум".

On the right-hand bank is the town of Vasyuki. The commodities despatched from here are timber, resin, bark and bast; consumer goods are delivered here for the region, which is fifty miles from the nearest railway.
The town has a population of 8,000; it has a state-owned cardboard factory employing 520 workers, a small foundry, a brewery and a tannery. Besides normal academic establishments, there is also a forestry school.

— Положение гораздо серьезнее, чем я предполагал, — сказал Остап. — Выколотить из васюкинцев деньги представляется мне пока что неразрешимой задачей. А денег нам нужно не менее тридцати рублей. Во-первых, нам нужно питаться и, во-вторых, обогнать тиражную лоханку и встретиться с колумбовцами на суше, в Сталинграде.

"The situation is more serious than I thought," observed Ostap. "It seems out of the question that we'll be able to squeeze any money out of the citizens of Vasyuki. We nevertheless need thirty roubles. First, we have to eat, and, second, we have to catch up the lottery ship and meet the Columbus Theatre in Stalingrad."

Ипполит Матвеевич свернулся, как старый худой кот после стычки с молодым соперником — кипучим владетелем крыш, чердаков и слуховых окон.

Ippolit Matveyevich curled up like an old emaciated tomcat after a skirmish with a younger rival, an ebullient conqueror of roofs, penthouses and dormer windows.

Остап разгуливал вдоль лавок, соображая и комбинируя. К часу ночи великолепный план был готов. Бендер улегся рядом с компаньоном и заснул.

Ostap walked up and down the benches, thinking and scheming. By one o'clock a magnificent plan was ready. Bender lay down by the side of his partner and went to sleep.

ГЛАВА XXXIV. МЕЖДУПЛАНЕТНЫЙ ШАХМАТНЫЙ КОНГРЕСС

CHAPTER THIRTY-FOUR
THE INTERPLANETARY CHESS TOURNAMENT

С утра по Васюкам ходил высокий, худой старик в золотом пенсне и в коротких, очень грязных, испачканных красками сапогах. Он налепливал на стены рукописные афиши:

A tall, thin, elderly man in a gold pince-nez and very dirty paint-splashed boots had been walking about the town of Vasyuki since early morning, attaching hand-written notices to walls. The notices read:

22 июня 1927 г. В помещении клуба «Картонажник» состоится лекция на тему:
«ПЛОДОТВОРНАЯ ДЕБЮТНАЯ ИДЕЯ»
и
СЕАНС ОДНОВРЕМЕННОЙ ИГРЫ В ШАХМАТЫ
на 160 досках
гроссмейстера (старший мастер) О. Бендера Все приходят со своими досками. Плата за игру — 50 коп. Плата за вход — 20 коп. Начало ровно в 6 час. вечера Администрация К. Михельсон.

On June 22,1927,
a lecture entitled
A FRUITFUL OPENING IDEA
will be given at the Cardboardworker Club
by Grossmeister (Grand Chess Master) O. Bender
after which he will play
A SIMULTANEOUS CHESS MATCH
on 160 boards
Admission ... ... ... ... ... 20 kopeks
Participation... ... ... ... . . 50 kopeks
Commencement at 6 p.m. sharp
Bring your own chessboards
MANAGER : K. Michelson

Сам гроссмейстер тоже не терял времени. Заарендовав клуб за три рубля, он перебросился в шахсекцию, которая почему-то помещалась в коридоре управления коннозаводством.

The Grossmeister had not been wasting his time, either. Having rented the club for three roubles, he hurried across to the chess section, which for some reason or other was located in the corridor of the horse-breeding administration.

В шахсекции сидел одноглазый человек и читал роман Шпильгагена в пантелеевском издании.

In the chess section sat a one-eyed man reading a Panteleyev edition of one of Spielhagen's novels.

— Гроссмейстер О. Бендер! — заявил Остап, присаживаясь на стол. — Устраиваю у вас сеанс одновременной игры.

"Grossmeister O. Bender!" announced Bender, sitting down on the table. "I'm organizing a simultaneous chess match here."

Единственный глаз васюкинского шахматиста раскрылся до пределов, дозволенных природой.

The Vasyuki chess player's one eye opened as wide as its natural lim its would allow.

— Сию минуточку, товарищ гроссмейстер! — крикнул одноглазый. — Присядьте, пожалуйста. Я сейчас.

"One second, Comrade Grossmeister," he cried. "Take a seat, won't you? I'll be back in a moment."

И одноглазый убежал. Остап осмотрел помещение шахматной секции. На стенах висели фотографии беговых лошадей, а на столе лежала запыленная конторская книга с заголовком: «Достижения Васюкинской шахсекции за 1925 год».

And the one-eyed man disappeared.  Ostap looked around the chess-section room. The walls were hung with photographs of racehorses; on the table lay a dusty register marked "Achievements of the Vasyuki Chess Section for 1925".

Одноглазый вернулся с дюжиной граждан разного возраста. Все они по очереди подходили знакомиться, называли фамилии и почтительно жали руку гроссмейстера.

The one-eyed man returned with a dozen citizens of varying ages. They all introduced themselves in turn and respectfully shook hands with the Grossmeister.

— Проездом в Казань, — говорил Остап отрывисто, — да, да, сеанс сегодня вечером, приходите. А сейчас, простите, не в форме: устал после карлсбадского турнира.

"I'm on my way to Kazan," said Ostap abruptly. "Yes, yes, the match is this evening. Do come along. I'm sorry, I'm not in form at the moment. The Carlsbad tournament was tiring."

Васюкинские шахматисты внимали Остапу с сыновней любовью. Остапа понесло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей.

The Vasyuki chess players listened to him with filial love in their eyes. Ostap was inspired, and felt a flood of new strength and chess ideas.

— Вы не поверите, — говорил он, — как далеко двинулась шахматная мысль. Вы знаете, Ласкер дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно играть. Он обкуривает своих противников сигарами. И нарочно курит дешевые, чтобы дым противней был. Шахматный мир в беспокойстве. Гроссмейстер перешел на местные темы.

"You wouldn't believe how far chess thinking has advanced," he said. "Lasker, you know, has gone as far as trickery. It's impossible to play him any more. He blows cigar smoke over his opponents and smokes cheap cigars so that the smoke will be fouler. The chess world is greatly concerned."
The Grossmeister then turned to more local affairs.

— Почему в провинции нет никакой игры мысли? Например, вот ваша шахсекция. Так она и называется: шахсекция. Скучно, девушки! Почему бы вам, в самом деле, не назвать ее как-нибудь красиво, истинно по-шахматному. Это вовлекло бы в секцию союзную массу. Назвали бы, например, вашу секцию: «Шахматный клуб четырех коней», или «Красный эндшпиль», или «Потеря качества при выигрыше темпа». Хорошо было бы! Звучно!

"Why aren't there any new ideas about in the province? Take, for instance, your chess section. That's what it's called-the chess section. That's boring, girls! Why don't you call it something else, in true chess style? It would attract the trade-union masses into the section. For example, you could call it The Four Knights Chess Club', or The Red End-game', or 'A Decline in the Standard of Play with a Gain in Pace'. That would be good. It has the right kind of sound."

Идея имела успех.

The idea was successful.

— И в самом деле, — сказали васюкинцы, — почему бы не переименовать нашу секцию в «Клуб четырех коней»?

"Indeed," exclaimed the citizens, "why shouldn't we rename our section The Four Knights Chess Club'?"

Так как бюро шахсекции было тут же, Остап организовал под своим почетным председательством минутное заседание, на котором секцию единогласно переименовали в «Шахклуб четырех коней». Гроссмейстер собственноручно, пользуясь уроками «Скрябина», художественно выполнил на листе картона вывеску с четырьмя конями и соответствующей надписью.

Since the chess committee was there on the spot, Ostap organized a one-minute meeting under his honorary chairmanship, and the chess section was unanimously renamed The Four Knights Chess Club'. Benefiting from his lessons aboard the Scriabin, the Grossmeister artistically drew four knights and the appropriate caption on a sheet of cardboard.

Это важное мероприятие сулило расцвет шахматной мысли в Васюках.

This important step promised the flowering of chess thought in Vasyuki.

— Шахматы! — говорил Остап. — Знаете ли вы, что такое шахматы? Они двигают вперед не только культуру, но и экономику! Знаете ли вы, что ваш «Шахклуб четырех коней» при правильной постановке дела сможет совершенно преобразить город Васюки?

"Chess!" said Ostap. "Do you realize what chess is? It promotes the advance of culture and also the economy. Do you realize that The Four Knights Chess Club', given the right organization, could completely transform the town of Vasyuki?"

Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно.

Ostap had not eaten since the day before, which accounted for his unusual eloquence.

— Да! — кричал он. — Шахматы обогащают страну! Если вы согласитесь на мой проект, то спускаться из города на пристань вы будете по мраморным лестницам! Васюки станут центром десяти губерний! Что вы раньше слышали о городе Земмеринге? Ничего! А теперь этот городишко богат и знаменит только потому, что там был организован международный турнир, Поэтому я говорю: в Васюках надо устроить международный шахматный турнир.

"Yes," he cried, "chess enriches a country! If you agree to my plan, you'll soon be descending marble steps to the quay! Vasyuki will become the centre of ten provinces! What did you ever hear of the town of Semmering before? Nothing! But now that miserable little town is rich and famous just because an international tournament was held there. That's why I say you should organize an international chess tournament in Vasyuki."

— Как? — закричали все.

"How?" they all cried.

— Вполне реальная вещь, — ответил гроссмейстер, — мои личные связи и ваша самодеятельность — вот все необходимое и достаточное для организации международного васюкинского турнира. Подумайте над тем, как красиво будет звучать: «Международный васюкинский турнир 1927 года». Приезд Хозе-Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна, Мароцци, Тарраша, Видмар и доктора Григорьева обеспечен. Кроме того, обеспечено и мое участие!

"It's a perfectly practical plan," replied the Grossmeister. "My connections and your activity are all that are required for an international tournament in Vasyuki. Just think how fine that would sound-The 1927 International Tournament to be held in Vasyuki!' Such players as Jose-Raoul Capablanca, Lasker, Alekhine, Reti, Rubinstein, Tarrasch, Widmar and Dr. Grigoryev are bound to come. What's more, I'll take part myself!"

— Но деньги! — застонали васюкинцы. — Им же всем нужно деньги платить! Много тысяч денег! Где же их взять?

"But what about the money?" groaned the citizens. "They would all have to be paid. Many thousands of roubles! Where would we get it?"

— Все учтено могучим ураганом, — сказал О. Бендер, — деньги дадут сборы.

"A powerful hurricane takes everything into account," said Ostap. "The money will come from collections."

— Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы…

"And who do you think is going to pay that kind of money? The people of Vasyuki?"

— Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их по-лу-чать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких величайших вельтмейстеров съедутся любители шахмат всего мира. Сотни тысяч людей, богато обеспеченных людей, будут стремиться в Васюки. Во-первых, речной транспорт такого количества пассажиров поднять не сможет. Следовательно, НКПС построит железнодорожную магистраль Москва-Васюки. Это — раз. Два — это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три — поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров: гостей нужно снабжать — овощи, фрукты, икра, шоколадные конфеты. Дворец, в котором будет происходить турнир, — четыре. Пять — постройка гаражей для гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это — в-шестых. Теперь относительно железнодорожной магистрали Москва-Васюки. Несомненно, таковая не будет обладать такой пропускной способностью, чтобы перевезти в Васюки всех желающих. Отсюда вытекает аэропорт «Большие Васюки» — регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все концы света, включая Лос-Анжелос и Мельбурн.

"What do you mean, the people of Vasyuki? The people of Vasyuki are not going to pay money, they're going to receive it. It's all extremely simple. After all, chess enthusiasts will come from all over the world to attend a tournament with such great champions. Hundreds of thousands of people-well-to-do people-will head for Vasyuki. Naturally, the river transport will not be able to cope with such a large number of passengers. So the Ministry of Railways will have to build a main line from Moscow to Vasyuki. That's one thing. Another is hotels and skyscrapers to accommodate the visitors. The third thing is improvement of the agriculture over a radius of five hundred miles; the visitors have to be provided with fruit, vegetables, caviar and chocolate. The building for the actual tournament is the next thing. Then there's construction of garages to house motor transport for the visitors. An extra-high power radio station will have to be built to broadcast the sensational results of the tournament to the rest of the world. Now about the Vasyuki railway. It most likely won't be able to carry all the passengers wanting to come to Vasyuki, so we will have to have a 'Greater Vasyuki' airport with regular nights by mail planes and airships to all parts of the globe, including Los Angeles and Melbourne."

Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных малахитом досках…

Dazzling vistas unfolded before the Vasyuki chess enthusiasts. The walls of the room melted away. The rotting walls of the stud-farm collapsed and in their place a thirty-storey building towered into the sky. Every hall, every room, and even the lightning-fast lifts were full of people thoughtfully playing chess on malachite encrusted boards.

Мраморные лестницы ниспадали в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы. По фуникулерам подымались в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники индийской защиты, индусы в белых тюрбанах, приверженцы испанской партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки и завидующие васюкинцам — москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и одесситы.

Marble steps led down to the blue Volga. Ocean-going steamers were moored on the river. Cablecars communicating with the town centre carried up heavy-faced foreigners, chess-playing ladies, Australian advocates of the Indian defence, Hindus in turbans, devotees of the Spanish gambit, Germans, Frenchmen, New Zealanders, inhabitants of the Amazon basin, and finally Muscovites, citizens of Leningrad and Kiev, Siberians and natives of Odessa, all envious of the citizens of Vasyuki.

Автомобили конвейером двигались среди мраморных отелей. Но вот — все остановилось. Из фешенебельной гостиницы «Проходная пешка» вышел чемпион мира Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера. Его окружали дамы. Милиционер, одетый в специальную шахматную форму (галифе в клетку и слоны на петлицах), вежливо откозырял. К чемпиону с достоинством подошел одноглазый председатель васюкинского «Клюба четырех коней».

Lines of cars moved in between the marble hotels. Then suddenly everything stopped. From out of the fashionable Pass Pawn Hotel came the world champion Capablanca. He was surrounded by women. A militiaman dressed in special chess uniform (check breeches and bishops in his lapels) saluted smartly. The one-eyed president of the "Four Knights Club" of Vasyuki approached the champion in a dignified manner.

Беседа двух светил, ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора Григорьева и будущего чемпиона мира Алехина.

The conversation between the two luminaries, conducted in English, was interrupted by the arrival by air of Dr. Grigoryev and the future world champion, Alekhine.

Приветственные крики потрясли город. Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера поморщился. По мановению руки одноглазого к аэроплану была подана мраморная лестница. Доктор Григорьев сбежал по ней, приветственно размахивая новой шляпой и комментируя на ходу возможную ошибку Капабланки в предстоящем его матче с Алехиным.

Cries of welcome shook the town. Capablanca glowered. At a wave of one-eye's hand, a set of marble steps was run up to the plane. Dr. Grigoryev came down, waving his hat and commenting, as he went, on a possible mistake by Capablanca in his forthcoming match with Alekhine.

Вдруг на горизонте была усмотрена черная точка. Она быстро приближалась и росла, превратившись в большой изумрудный парашют. Как большая редька, висел на парашютном кольце человек с чемоданчиком.

Suddenly a black dot was noticed on the horizon. It approached rapidly, growing larger and larger until it finally turned into a large emerald parachute. A man with an attache case was hanging from the harness, like a huge radish.

— Это он! — закричал одноглазый. — Ура! Ура! Ура! Я узнаю великого философа-шахматиста, доктора Ласкера. Только он один во всем мире носит такие зеленые носочки.
Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера снова поморщился.

"Here he is!" shouted one-eye. "Hooray, hooray, I recognize the great philosopher and chess player Dr. Lasker. He is the only person in the world who wears those green socks." Capablanca glowered again.

Ласкеру проворно подставили мраморную лестницу, и бодрый экс-чемпион, сдувая с левого рукава пылинку, севшую на него во время полета над Силезией, упал в объятия одноглазого. Одноглазый взял Ласкера за талию, подвел его к чемпиону и сказал:

The marble steps were quickly brought up for Lasker to alight on, and the cheerful ex-champion, blowing from his sleeve a speck of dust which had settled on him over Silesia f ell into the arms of one-eye. The latter put his arm around Lasker's waist and walked him over to the champion, saying:

— Помиритесь! Прошу вас от имени широких васюкинских масс! Помиритесь!

"Make up your quarrel! On behalf of the popular masses of Vasyuki, I urge you to make up your quarrel."

Хозе-Рауль шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

Capablanca sighed loudly and, shaking hands with the veteran, said:

— Я всегда преклонялся перед вашей идеей перевода слона в испанской партии с b5 на c4.

"I always admired your idea of moving QK5 to QB3 in the Spanish gambit."

— Ура! — воскликнул одноглазый. — Просто и убедительно, в стиле чемпиона!

"Hooray!" exclaimed one-eye. "Simple and convincing in the style of a champion."

И вся невообразимая толпа подхватила:
— Ура! Виват! Банзай! Просто и убедительно, в стиле чемпиона!!!

And the incredible crowd joined in with: "Hooray! Vivat! Banzai! Simple and convincing in the style of a champion!"

Экспрессы подкатывали к двенадцати васюкинским вокзалам, высаживая все новые и новые толпы шахматных любителей.

Express trains sped into the twelve Vasyuki stations, depositing ever greater crowds of chess enthusiasts.

Уже небо запылало от светящихся реклам, когда по улицам города провели белую лошадь. Это была единственная лошадь, уцелевшая после механизации васюкинского транспорта. Особым постановлением она была переименована в коня, хотя и считалась всю жизнь кобылой. Почитатели шахмат приветствовали ее, размахивая пальмовыми ветвями и шахматными досками.

Hardly had the sky begun to glow from the brightly lit advertisements, when a white horse was led through the streets of the town. It was the only horse left after the mechanization of the town's transportation. By special decree it had been renamed a stallion, although it had actually been a mare the whole of its life. The lovers of chess acclaimed it with palm leaves and chessboards.

— Не беспокойтесь, — сказал Остап, — мой проект гарантирует вашему городу неслыханный расцвет производительных сил. Подумайте, что будет, когда турнир окончится и когда уедут все гости. Жители Москвы, стесненные жилищным кризисом, бросятся в ваш великолепный город. Столица автоматически переходит в Васюки. Сюда приезжает правительство. Васюки переименовываются в Нью-Москву, Москва — в Старые Васюки. Ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать. Нью-Москва становится элегантнейшим центром Европы, а скоро и всего мира.

"Don't worry," continued Ostap, "my scheme will guarantee the town an unprecedented boom in your production forces. Just think what will happen when the tournament is over and the visitors have left. The citizens of Moscow, crowded together on account of the housing shortage, will come flocking to your beautiful town. The capital will be automatically transferred to Vasyuki. The government will move here. Vasyuki will be renamed New Moscow, and Moscow will become Old Vasyuki. The people of Leningrad and Kharkov will gnash their teeth in fury but won't be able to do a thing about it. New Moscow will soon become the most elegant city in Europe and, soon afterwards, in the whole world."

— Всего мира!!! — застонали оглушенные васюкинцы.

"The whole world!! I" gasped the citizens of Vasyuki in a daze.

— Да! А впоследствии и вселенной. Шахматная мысль, превратившая уездный город в столицу земного шара, превратится в прикладную науку и изобретет способы междупланетного сообщения. Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль. А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный конгресс!

"Yes, and, later on, in the universe. Chess thinking-which has turned a regional centre into the capital of the world-will become an applied science and will invent ways of interplanetary communication.  Signals will be sent from Vasyuki to Mars, Jupiter and Neptune. Communications with Venus will be as easy as going from Rybinsk to Yaroslavl. And then who knows what may happen? In maybe eight or so years the first interplanetary chess tournament in the history of the world will be held in Vasyuki."

Остап вытер свой благородный лоб. Ему хотелось есть до такой степени, что он охотно съел бы зажаренного шахматного коня.

 Ostap wiped his noble brow. He was so hungry he could have eaten a roasted knight from the chessboard.

— Да-а, — выдавил из себя одноглазый, обводя пыльное помещение сумасшедшим взором. — Но как же практически провести мероприятие в жизнь, подвести, так сказать, базу?

"Ye-es," said the one-eyed man with a sigh, looking around the dusty room with an insane light in his eye, "but how are we to put the plan into effect, to lay the basis, so to say?"

Присутствующие напряженно смотрели на гроссмейстера.

They all looked at the Grossmelster tensely.

— Повторяю, что практически дело зависит только от вашей самодеятельности. Всю организацию, повторяю, я беру на себя. Материальных затрат никаких, если не считать расходов на телеграммы.

"As I say, in practice the plan depends entirely on your activity. I will do all the organizing myself. There will be no actual expense, except for the cost of the telegrams."

Одноглазый подталкивал своих соратников.
— Ну! — спрашивал он. — Что вы скажете?

One-eyed nudged his companions. "Well?" he asked, "what do you say?"

— Устроим! Устроим! — гомонили васюкинцы.

"Let's do it, let's do it!" cried the citizens.

— Сколько же нужно денег на это… телеграммы?

"How much money is needed for the ... er ... telegrams?"

— Смешная цифра, — сказал Остап, — сто рублей.

"A mere bagatelle. A hundred roubles."

— У нас в кассе только двадцать один рубль шестнадцать копеек. Этого, конечно, мы понимаем, далеко не достаточно…

"We only have twenty-one roubles in the cash box. We realize, of course, that it is by no means enough ..."

Но гроссмейстер оказался покладистым организатором.
— Ладно, — сказал он, — давайте ваши двадцать рублей.

But the Grossmeister proved to be accommodating. "All right," he said, "give me the twenty roubles."

— А хватит? — спросил одноглазый.

"Will it be enough?" asked one-eye.

— На первичные телеграммы хватит. А потом начнутся пожертвования, и денег некуда будет девать.

"It'll be enough for the initial telegrams. Later on we can start collecting contributions. Then there'll be so much money we shan't know what to do with it."

Упрятав деньги в зеленый походный пиджак, гроссмейстер напомнил собравшимся о своей лекции и сеансе одновременной игры на 160 досках, любезно распрощался до вечера и отправился в клуб «Картонажник» на свидание с Ипполитом Матвеевичем.

Putting the money away in his green field jacket, the Grossmeister reminded the gathered citizens of his lecture and simultaneous match on one hundred and sixty boards, and, taking leave of them until evening, made his way to the Cardboard-worker Club to find Ippolit Matveyevich.

— Я голодаю, — сказал Воробьянинов трескучим голосом.

"I'm starving," said Vorobyaninov in a tremulous voice.

Он уже сидел за кассовым окошечком, но не собрал еще ни одной копейки и не мог купить даже фунта хлеба. Перед ним лежала проволочная зеленая корзиночка, предназначенная для сбора. В такие корзиночки в домах средней руки кладут ножи и вилки.

He was already sitting at the window of the box office, but had not collected one kopek; he could not even buy a hunk of bread. In front of him lay a green wire basket intended for the money. It was the kind that is used in middle-class houses to hold the cutlery.

— Слушайте, Воробьянинов, — закричал Остап, — прекратите часа на полтора кассовые операции! Идем обедать в нарпит. По дороге обрисую ситуацию. Кстати, вам нужно побриться и почиститься. У вас просто босяцкий вид. У гроссмейстера не может быть таких подозрительных знакомых.

"Listen, Vorobyaninov," said Ostap, "stop your cash transactions for an hour and come and eat at the caterers' union canteen. I'll describe the situation as we go. By the way, you need a shave and brush-up. You look like a tramp. A Grossmeister cannot have such suspicious-looking associates."

— Ни одного билета не продал, — сообщил Ипполит Матвеевич.

"I haven't sold a single ticket," Ippolit Matveyevich informed him.

— Не беда. К вечеру набегут. Город мне уже пожертовал двадцать рублей на организацию международного шахматного турнира.

"Don't worry. People will come flocking in towards evening. The town has already contributed twenty roubles for the organization of an international chess tournament."

— Так зачем же нам сеанс одновременной игры? — зашептал администратор. — Ведь побить могут. А с двадцатью рублями мы сейчас же сможем сеть на пароход, — как раз «Карл Либкнехт» сверху пришел, спокойно ехать в Сталинград и ждать там приезда театра. Авось там удастся вскрыть стулья. Тогда мы — богачи, и все принадлежит нам.

"Then why bother about the simultaneous match?" whispered his manager. "You may lose the games anyway. With twenty roubles we can now buy tickets for the ship-the Karl Liebknecht has just come in-travel quietly to Stalingrad and wait for the theatre to arrive. We can probably open the chairs there. Then we'll be rich and the world will belong to us."

— На голодный желудок нельзя говорить такие глупые вещи. Это отрицательно влияет на мозг. За двадцать рублей мы, может быть, до Сталинграда и доедем… А питаться на какие деньги? Витамины, дорогой товарищ предводитель, даром никому не даются. Зато с экспансивных васюкинцев можно будет сорвать за лекцию и сеанс рублей тридцать.

"You shouldn't say such silly things on an empty stomach. It has a bad effect on the brain. We might reach Stalingrad on twenty roubles, but what are we going to eat with? Vitamins, my dear comrade marshal, are not given away free. On the other hand, we can get thirty roubles out of the locals for the lecture and match."

— Побьют! — горько сказал Воробьянинов.

"They'll slaughter us!" said Vorobyaninov.

— Конечно, риск есть. Могут баки набить. Впрочем, у меня есть одна мыслишка, которая вас-то обезопасит во всяком случае. Но об этом после. Пока что идем вкусить от местных блюд.

"It's a risk, certainly. We may be manhandled a bit. But anyway, I have a nice little plan which will save you, at least. But we can talk about that later on. Meanwhile, let's go and try the local dishes."

К шести часам вечера сытый, выбритый и пахнущий одеколоном гроссмейстер вошел в кассу клуба «Картонажник».

Towards six o'clock the Grossmeister, replete, freshly shaven, and smelling of eau-de-Cologne, went into the box office of the Cardboardworker Club.

Сытый и выбритый Воробьянинов бойко торговал билетами.

Vorobyaninov, also freshly shaven, was busily selling tickets.

— Ну, как? — тихо спросил гроссмейстер.

"How's it going? " asked the Grossmeister quietly.

— Входных — тридцать и для игры — двадцать, — ответил администратор.

"Thirty have gone in and twenty have paid to play," answered his manager.

— Шестнадцать рублей. Слабо, слабо!

"Sixteen roubles. That's bad, that's bad!" -

— Что вы, Бендер, смотрите, какая очередь стоит! Неминуемо побьют.

"What do you mean, Bender? Just look at the number of people standing in line. They're bound to beat us up."

— Об этом не думайте. Когда будут бить, будете плакать, а пока что не задерживайтесь! Учитесь торговать!

"Don't think about it. When they hit you, you can cry. In the meantime, don't dally. Learn to do business."

Через час в кассе было тридцать пять рублей. Публика волновалась в зале.

An hour later there were thirty-five roubles in the cash box. The people in the clubroom were getting restless.

— Закрывайте окошечко! Давайте деньги! — сказал Остап. — Теперь вот что. Нате вам пять рублей, идите на пристань, наймите лодку часа на два и ждите меня на берегу, пониже амбара. Мы с вами совершим вечернюю прогулку. Обо мне не беспокойтесь. Я сегодня в форме.

"Close the window and give me the money!" said Bender. "Now listen! Here's five roubles. Go down to the quay, hire a boat for a couple of hours, and wait for me by the riverside just below the warehouse. We're going for an evening boat trip. Don't worry about me. I'm in good form today."

Гроссмейстер вошел в зал. Он чувствовал себя бодрым и твердо знал, что первый ход e2-e4 не грозит ему никакими осложнениями. Остальные ходы, правда, рисовались в совершенном уже тумане, но это нисколько не смущало великого комбинатора. У него был приготовлен совершенно неожиданный выход для спасения даже самой безнадежной партии.

The Grossmeister entered the clubroom. He felt in good spirits and knew for certain that the first move-pawn to king four-would not cause him any complications. The remaining moves were, admittedly, rather more obscure, but that did not disturb the smooth operator in the least. He had worked out a surprise plan to extract him from the most hopeless game.

Гроссмейстера встретили рукоплесканиями. Небольшой клубный зал был увешан разноцветными флажками.
Неделю тому назад состоялся вечер «Общества спасания на водах», о чем свидетельствовал также лозунг на стене:

The Grossmeister was greeted with applause. The small club-room was decorated with coloured flags left over from an evening held a week before by the lifeguard rescue service. This was clear, furthermore, from the slogan on the wall:

ДЕЛО ПОМОЩИ УТОПАЮЩИМ - ДЕЛО РУК САМИХ УТОПАЮЩИХ

ASSISTANCE TO DROWNING PERSONS IS IN THE HANDS OF THOSE PERSONS THEMSELVES

Остап поклонился, протянул вперед руки, как бы отвергая не заслуженные им аплодисменты, и взошел на эстраду.

Ostap bowed, stretched out his hands as though restraining the public from undeserved applause, and went up on to the dais.

— Товарищи! — сказал он прекрасным голосом. Товарищи и братья по шахматам, предметом моей сегодняшней лекции служит то, о чем я читал, и, должен признаться, не без успеха, в Нижнем-Новгороде неделю тому назад. Предмет моей лекции — плодотворная дебютная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи, — это «Quasi una fantasia». А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи, — это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

"Comrades and brother chess players," he said in a fine speaking voice: "the subject of my lecture today is one on which I spoke, not without certain success, I may add, in Nizhni-Novgorod a week ago. The subject of my lecture is 'A Fruitful Opening Idea'. "What, Comrades, is an opening? And what, Comrades, is an idea? An opening, Comrades, is quasi una fantasia. And what, Comrades, is an idea? An idea, Comrades, is a human thought moulded in logical chess form. Even with insignificant forces you can master the whole of the chessboard. It all depends on each separate individual. Take, for example, the fair-haired young man sitting in the third row. Let's assume he plays well..."

Блондин в третьем ряду зарделся.

The fair-haired young man turned red.

— А вон тот брюнет, допустим, хуже.

"And let's suppose that the brown

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

Everyone turned around and looked at the brown

— Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно тренироваться в шашк… то есть я хотел сказать — в шахматах… А теперь, товарищи, я расскажу вам несколько поучительных историй из практики наших уважаемых гипермодернистов Капабланки, Ласкера и доктора Григорьева.

"What do we see, Comrades? We see that the fair-haired fellow plays well and that the other one plays badly. And no amount of lecturing can change this correlation of forces unless each separate individual keeps practising his dra-I mean chess. And now, Comrades, I would like to tell you some instructive stories about our esteemed ultramodernists, Capablanca, Lasker and Dr Grigoryev."

Остап рассказал аудитории несколько ветхозаветных анекдотов, почерпнутых еще в детстве из «Синего журнала», и этим закончил интермедию.

Ostap told the audience a few antiquated anecdotes, gleaned in childhood from the Blue Magazine, and this completed the first half of the evening.

Краткостью лекции все были слегка удивлены. И одноглазый не сводил своего единственного ока с гроссмейстеровой обуви.

The brevity of the lecture caused certain surprise. The one-eyed man was keeping his single peeper firmly fixed on the Grossmeister.

Однако начавшийся сеанс одновременной игры задержал растущее подозрение одноглазого шахматиста. Вместе со всеми он расставлял столы покоем. Всего против гроссмейстера сели играть тридцать любителей. Многие из них были совершенно растеряны и поминутно глядели в шахматные учебники, освежая в памяти сложные варианты, при помощи которых надеялись сдаться гроссмейстеру хотя бы после двадцать второго хода.

The beginning of the simultaneous chess match, however, allayed the one-eyed chess player's growing suspicions. Together with the rest, he set up the tables along three sides of the room. Thirty enthusiasts in all took their places to play the Grossmeister. Many of them were in complete confusion and kept glancing at books on chess to refresh their knowledge of complicated variations, with the help of which they hoped not to have to resign before the twenty-second move, at least.

Остап скользнул взглядом по шеренгам «черных», которые окружали его со всех сторон, по закрытой двери и неустрашимо принялся за работу. Он подошел к одноглазому, сидевшему за первой доской, и передвинул королевскую пешку с клетки e2 на клетку e4.

Ostap ran his eyes along the line of black chessmen surrounding him on three sides, looked at the door, and then began the game. He went up to the one-eyed man, who was sitting at the first board, and moved the king's pawn forward two squares.

Одноглазый сейчас же схватил свои уши руками и стал напряженно думать. По рядам любителей прошелестело:

One-eye immediately seized hold of his ears and began thinking hard. A whisper passed along the line of players.

— Гроссмейстер сыграл e2-e4. Остап не баловал своих противников разнообразием дебютов. На остальных двадцати девяти досках он проделал ту же операцию: перетащил королевскую пешку с e2 на e4. Один за другим любители хватались за волосы и погружались в лихорадочные рассуждения, Неиграющие переводили взоры за гроссмейстером. Единственный в городе фотолюбитель уже взгромоздился было на стул и собирался поджечь магний, но Остап сердито замахал руками и, прервав свое течение вдоль досок, громко закричал:

"The Grossmeister has played pawn to king four." Ostap did not pamper his opponents with a variety of openings. On the remaining twenty-nine boards he made the same move-pawn to king four. One after another the enthusiasts seized their heads and launched into feverish discussions. Those who were not playing followed the Grossmeister with their eyes. The only amateur photographer in the town was about to clamber on to a chair and light his magnesium flare when Ostap waved his arms angrily and, breaking off his drift along the boards, shouted loudly:

— Уберите фотографа! Он мешает моей шахматной мысли!

"Remove the photographer! He is disturbing my chess thought!"

«С какой стати оставлять свою фотографию в этом жалком городишке. Я не люблю иметь дело с милицией», — решил он про себя.

What would be the point of leaving a photograph of myself in this miserable town, thought Ostap to himself. I don't much like having dealings with the militia.

Негодующее шиканье любителей заставило фотографа отказаться от своей попытки. Возмущение было так велико, что фотографа даже выперли из помещения. На третьем ходу выяснилось, что гроссмейстер играет восемнадцать испанских партий. В остальных двенадцати черные применили хотя и устаревшую, но довольно верную защиту Филидора. Если б Остап узнал, что он играет такие мудреные партии и сталкивается с такой испытанной защитой, он крайне бы удивился. Дело в том, что великий комбинатор играл в шахматы второй раз в жизни.

Indignant hissing from the enthusiasts forced the photographer to abandon his attempt. In fact, their annoyance was so great that he was actually put outside the, door. At the third move it became clear that in eighteen games the Grossmeister was playing a Spanish gambit. In the other twelve the blacks played the old-fashioned, though fairly reliable, Philidor defence. If Ostap had known he was using such cunning gambits and countering such tested defences, he would have been most surprised. The truth of the matter was that he was playing chess for the second time in his life.

Сперва любители, и первый среди них — одноглазый, пришли в ужас. Коварство гроссмейстера было несомненно.

At first the enthusiasts, and first and foremost one-eye, were terrified at the Grossmeister's obvious craftiness.

С необычайной легкостью и безусловно ехидничая в душе над отсталыми любителями города Васюки, гроссмейстер жертвовал пешки, тяжелые и легкие фигуры направо и налево. Обхаянному на лекции брюнету он пожертвовал даже ферзя. Брюнет пришел в ужас и хотел было немедленно сдаться, но только страшным усилием воли заставил себя продолжать игру.

With singular ease, and no doubt scoffing to himself at the backwardness of the Vasyuki enthusiasts, the Grossmeister sacrificed pawns and other pieces left and right. He even sacrificed his queen to the brown-haired fellow whose skill had been so belittled during the lecture. The man was horrified and about to resign; it was only by a terrific effort of will that he was able to continue.

Гром среди ясного неба раздался через пять минут.
— Мат! — пролепетал насмерть перепуганный брюнет. — Вам мат, товарищ гроссмейстер.

The storm broke about five minutes later. "Mate!" babbled the brown-haired fellow, terrified out of his wits. "You're checkmate, Comrade Grossmeister!'

Остап проанализировал положение, позорно назвал «ферзя» «королевой» и высокопарно поздравил брюнета с выигрышем. Гул пробежал по рядам любителей.

Ostap analysed the situation, shamefully called a rook a "castle" and pompously congratulated the fellow on his win. A hum broke out among the enthusiasts.

«Пора удирать», — подумал Остап, спокойно расхаживая среди столов и небрежно переставляя фигуры.

Time to push off, thought Ostap, serenely wandering up and down the rows of tables and casually moving pieces about.

— Вы неправильно коня поставили, товарищ гроссмейстер, — залебезил одноглазый. — Конь так не ходит.

"You've moved the knight wrong, Comrade Grossmeister," said one-eye, cringing. "A knight doesn't go like that."

— Пардон, пардон, извиняюсь, — ответил гроссмейстер, — после лекции я несколько устал.

"So sorry," said the Grossmeister, "I'm rather tired after the lecture."

В течение ближайших десяти минут гроссмейстер проиграл еще десять партий.

During the next ten minutes the Grossmeister lost a further ten games.

Удивленные крики раздавались в помещении клуба «Картонажник». Назревал конфликт. Остап проиграл подряд пятнадцать партий, а вскоре еще три. Оставался один одноглазый. В начале партии он от страха наделал множество ошибок и теперь с трудом вел игру к победному концу. Остап, незаметно для окружающих, украл с доски черную ладью и спрятал ее в карман.

Cries of surprise echoed through the Cardboardworker club-room. Conflict was near. Ostap lost fifteen games in succession, and then another three. Only one-eye was left. At the beginning of the game he had made a large number of mistakes from nervousness and was only now bringing the game to a victorious conclusion. Unnoticed by those around, Ostap removed the black rook from the board and hid it in his pocket.

Толпа тесно сомкнулась вокруг играющих.

A crowd of people pressed tightly around the players.

— Только что на этом месте стояла моя ладья! — закричал одноглазый, осмотревшись, — а теперь ее уже нет!

"I had a rook on this square a moment ago," cried one-eye, looking round, "and now it's gone!"

— Нет, значит, и не было! — грубовато ответил Остап.

"If it's not there now, it wasn't there at all," said Ostap, rather rudely.

— Как же не было? Я ясно помню!

"Of course it was. I remember it distinctly!"

— Конечно, не было!

"Of course it wasn't!"

— Куда же она девалась? Вы ее выиграли?

"Where's it gone, then? Did you take it?"

— Выиграл.

"Yes, I took it."

— Когда? На каком ходу?

"At which move?"

— Что вы мне морочите голову с вашей ладьей? Если сдаетесь, то так и говорите!

"Don't try to confuse me with your rook. If you want to resign, say so!"

— Позвольте, товарищи, у меня все ходы записаны!

"Wait a moment, Comrades, I have all the moves written down."

— Контора пишет, — сказал Остап.

"Written down my foot!"

— Это возмутительно! — заорал одноглазый. — Отдайте мою ладью.

"This is disgraceful!" yelled one-eye. "Give me back the rook!"

— Сдавайтесь, сдавайтесь, что это за кошки-мышки такие!

"Come on, resign, and stop this fooling about."

— Отдайте ладью!

"Give me back my rook!"

С этими словами гроссмейстер, поняв, что промедление смерти подобно, зачерпнул в горсть несколько фигур и швырнул их в голову одноглазого противника.

At this point the Grossmeister, realizing that procrastination was the thief of time, seized a handful of chessmen and threw them in his one-eyed opponent's face.

— Товарищи! — заверещал одноглазый. — Смотрите все! Любителя бьют!

"Comrades!" shrieked one-eye. "Look, everyone, he's hitting an amateur!"

Шахматисты города Васюки опешили. Не теряя драгоценного времени, Остап швырнул шахматной доской в лампу и, ударяя в наступившей темноте по чьим-то челюстям и лбам, выбежал на улицу. Васюкинские любители, падая друг на друга, ринулись за ним.

The chess players of Vasyuki were aghast. Without wasting valuable time, Ostap hurled a chessboard at the lamp and, hitting out at jaws and faces in the ensuing darkness, ran out into the street. The Vasyuki chess enthusiasts, falling over each other, tore after him.

Был лунный вечер. Остап несся по серебряной улице легко, как ангел, отталкиваясь от грешной земли. Ввиду несостоявшегося превращения Васюков в центр мироздания, бежать пришлось не среди дворцов, а среди бревенчатых домиков с наружными ставнями. Сзади неслись шахматные любители.

It was a moonlit evening. Ostap bounded along the silvery street as lightly as an angel repelled from the sinful earth. On account of the interrupted transformation of Vasyuki into the centre of the world, it was not between palaces that Ostap had to run, but wooden houses with outside shutters. The chess enthusiasts raced along behind.

— Держите гроссмейстера! — ревел одноглазый.

"Catch the Grossmeister!" howled one-eye.

— Жулье! — поддерживали остальные.

"Twister!" added the others.

— Пижоны! — огрызался гроссмейстер, увеличивая скорость.

"Jerks!" snapped back the Grossmeister, increasing his speed.

— Караул! — кричали изобиженные шахматисты. Остап запрыгал по лестнице, ведущей на пристань. Ему предстояло пробежать четыреста ступенек. На шестой площадке его уже поджидали два любителя, пробравшиеся сюда окольной тропинкой прямо по склону. Остап оглянулся. Сверху катилась собачьей стаей тесная группа разъяренных поклонников защиты Филидора. Отступления не было. Поэтому Остап побежал вперед.

"Stop him!" cried the outraged chess players. Ostap began running down the steps leading down to the quay. He had four hundred steps to go. Two enthusiasts, who had taken a short cut down the hillside, were waiting for him at the bottom of the sixth flight. Ostap looked over his shoulder. The advocates of Philidor's defence were pouring down the steps like a pack of wolves. There was no way back, so he kept on going.

— Вот я вас сейчас, сволочей! — гаркнул он храбрецам-разведчикам, бросаясь с пятой площадки.

"Just wait till I get you, you bastards!" he shouted at the two-man advance party, hurtling down from the sixth flight.

Испуганные пластуны ухнули, перевалились за перила и покатились куда-то в темноту бугров и склонов. Путь был свободен.

The frightened troopers gasped, fell over the balustrade, and rolled down into the darkness of mounds and slopes. The path was clear.

— Держите гроссмейстера! — катилось сверху. Преследователи бежали, стуча по деревянной лестнице, как падающие кегельные шары.

"Stop the Grossmeister !" echoed shouts from above. The pursuers clattered down the wooden steps with a noise like falling skittle balls.

Выбежав на берег, Остап уклонился вправо, ища глазами лодку с верным ему администратором.

Reaching the river bank, Ostap made to the right, searching with his eyes for the boat containing his faithful manager.

Ипполит Матвеевич идиллически сидел в лодочке. Остап бухнулся на скамейку и яростно стал выгребать от берега. Через минуту в лодку полетели камни. Одним из них был подбит Ипполит Матвеевич. Немного повыше вулканического прыща у него вырос темный желвак. Ипполит Матвеевич упрятал голову в плечи и захныкал.

Ippolit Matveyevich was sitting serenely in the boat. Ostap dropped heavily into a seat and began rowing for all he was worth. A minute later a shower of stones flew in the direction of the boat, one of them hitting Ippolit Matveyevich. A yellow bruise appeared on the side of his face just above the volcanic pimple. Ippolit Matveyevich hunched his shoulders and began whimpering.

— Вот еще шляпа! Мне чуть голову не оторвали, и я ничего: бодр и весел. А если принять во внимание еще пятьдесят рублей чистой прибыли, то за одну гулю на вашей голове — гонорар довольно приличный.

"You are a softie! They practically lynched me, but I'm still happy and cheerful. And if you take the fifty roubles net profit into account, one bump on the head isn't such an unreasonable price to pay."

Между тем преследователи, которые только сейчас поняли, что план превращения Васюков в Нью-Москву рухнул и что гроссмейстер увозит из города пятьдесят кровных васюкинских рублей, погрузились в большую лодку и с криками выгребали на середину реки. В лодку набилось человек тридцать. Всем хотелось принять личное участие в расправе с гроссмейстером. Экспедицией командовал одноглазый. Единственное его око сверкало в ночи, как маяк.

In the meantime, the pursuers, who had only just realized that their plans to turn Vasyuki into New Moscow had collapsed and that the Grossmeister was absconding with fifty vital Vasyukian roubles, piled into a barge and, with loud shouts, rowed out into midstream. Thirty people were crammed into the boat, all of whom were anxious to take a personal part in settling the score with the Grossmeister. The expedition was commanded by one-eye, whose single peeper shone in the night like a lighthouse.

— Держи гроссмейстера! — вопили в перегруженной барке.

"Stop the Grossmeister!" came shouts from the overloaded barge.

— Ходу, Киса! — сказал Остап. — Если они нас догонят, не смогу поручиться за целость вашего пенсне.

"We must step on it, Pussy!" said Ostap. "If they catch up with us, I won't be responsible for the state of your pince-nez."

Обе лодки шли вниз по течению. Расстояние между ними все уменьшалось. Остап выбивался из сил.

Both boats were moving downstream. The gap between them was narrowing. Ostap was going all out.

— Не уйдете, сволочи! — кричали из барки. Остап не отвечал: было некогда. Весла вырывались из воды. Вода потоками вылетала из-под беснующихся весел и попадала в лодку.

"You won't escape, you rats!" people were shouting from the barge. Ostap had no time to answer. His oars flashed in and out of the water, churning it up so that it came down in floods in the boat.

— Валяй, — шептал Остап самому себе. Ипполит Матвеевич маялся. Барка торжествовала. Высокий ее корпус уже обходил лодочку концессионеров с левой руки, чтобы прижать гроссмейстера к берегу. Концессионеров ждала плачевная участь. Радость на барке была так велика, что все шахматисты перешли на правый борт, чтобы, поравнявшись с лодочкой, превосходными силами обрушиться на злодея-гроссмейстера.

Keep going! whispered Ostap to himself. Ippolit Matveyevich had given up hope. The larger boat was gaining on them and its long hull was already flanking them to port in an attempt to force the Grossmeister over to the bank. A sorry fate awaited the concessionaires. The jubilance of the chess players in the barge was so great that they all moved across to the sides to be in a better position to attack the villainous Grossmeister in superior forces as soon as they drew alongside the smaller boat.

— Берегите пенсне, Киса! — в отчаянии крикнул Остап, бросая весла. — Сейчас начнется!

"Watch out for your pince-nez, Pussy," shouted Ostap in despair, throwing aside the oars. "The fun is about to begin."

— Господа! — воскликнул вдруг Ипполит Матвеевич петушиным голосом. — Неужели вы будете нас бить?

"Gentlemen!" cried Ippolit Matveyevich in a croaking voice, "you wouldn't hit us, would you? "

— Еще как! — загремели васюкинские любители, собираясь прыгать в лодку.

"You'll see!" roared the enthusiasts, getting ready to leap into the boat.

Но в это время произошло крайне обидное для честных шахматистов всего мира происшествие. Барка неожиданно накренилась и правым бортом зачерпнула воду.

But at that moment something happened which will outrage all honest chess players throughout the world. The barge listed heavily and took in water on the starboard side.

— Осторожней! — пискнул одноглазый капитан. Но было уже поздно. Слишком много любителей скопилось на правом борту васюкинского дредноута. Переменив центр тяжести, барка не стала колебаться и в полном соответствии с законами физики перевернулась.

"Careful!" squealed the one-eyed captain. But it was too late. There were too many enthusiasts on one side of the Vasyuki dreadnought. As the centre of gravity shifted, the boat stopped rocking, and, in full conformity with the laws of physics, capsized.

Общий вопль нарушил спокойствие реки.

A concerted wailing disturbed the tranquillity of the river.

— Уау! — протяжно стонали шахматисты. Целых тридцать любителей очутились в воде. Они быстро выплывали на поверхность и один за другим цеплялись за перевернутую барку. Последним причалил одноглазый.

"Ooooooh!" groaned the chess players. All thirty enthusiasts disappeared under the water. They quickly came up one by one and seized hold of the upturned boat. The last to surface was one-eye.

— Пижоны! — в восторге кричал Остап. — Что же вы не бьете вашего гроссмейстера? Вы, если не ошибаюсь, хотели меня бить?

"You jerks!" cried Ostap in delight. "Why don't you come and get your Grossmeister? If I'm not mistaken, you intended to trounce me, didn't you?"

Остап описал вокруг потерпевших крушение круг.

Ostap made a circle around the shipwrecked mariners.

— Вы же понимаете, васюкинские индивидуумы, что я мог бы вас поодиночке утопить, но я дарую вам жизнь. Живите, граждане! Только, ради создателя, не играйте в шахматы! Вы же просто не умеете играть! Эх вы, пижоны, пижоны… Едем, Ипполит Матвеевич, дальше. Прощайте, одноглазые любители! Боюсь, что Васюки, центром мироздания не станут. Я не думаю, чтобы мастера шахмат приехали к таким дуракам, как вы, даже если бы я их об этом просил. Прощайте, любители сильных шахматных ощущений! Да здравствует «Клуб четырех коней»!

"You realize, individuals of Vasyuki, that I could drown you all one by one, don't you? But I'm going to spare your lives. Live on, citizens! Only don't play chess any more, for God's sake. You're just no good at it, you jerks! Come on, Ippolit Matveyevich, let's go. Good-bye, you one-eyed amateurs! I'm afraid Vasyuki will never become a world centre. I doubt whether the masters of chess would ever visit fools like you, even if I asked them to. Good-bye, lovers of chess thrills! Long live the 'Four Knights Chess Club'!"

ГЛАВА XXXV. И ДР.

CHAPTER THIRTY-FIVE
ET ALIA

Утро застало концессионеров на виду Чебоксар. Остап дремал у руля. Ипполит Матвеевич сонно водил веслами по воде. От холодной ночи обоих подирала дрожь. На востоке распускались розовые бутоны. Пенсне Ипполита Матвеевича все светлело. Овальные стекла его заиграли. В них попеременно отразились оба берега. Семафор с левого берега изогнулся в двояковогнутом стекле. Синие купола Чебоксар плыли словно корабли. Сад на востоке разрастался. Бутоны превратились в вулканы и принялись извергать лаву наилучших кондитерских красок. Птички на левом берегу учинили большой и громкий скандал. Золотая дужка пенсне вспыхнула и ослепила гроссмейстера. Взошло солнце.
Остап раскрыл глаза и вытянулся, накреня лодку и треща костями.

Morning found the concessionaires in sight of Chebokary. Ostap was dozing at the rudder while Ippolit Matveyevich sleepily moved the oars through the water. Both were shivering from the chilliness of the night. Pink buds blossomed in the east. Ippolit Matveyevich's pince-nez was all of a glitter. The oval lenses caught the light and alternately reflected one bank and then the other. A signal beacon from the left bank arched in the biconcave glass. The blue domes of Chebokary sailed past like ships. The garden in the east grew larger, and the buds changed into volcanoes, pouring out lava of the best sweetshop colours. Birds on the bank were causing a noisy scene. The gold nosepiece of the pince-nez flashed and dazzled the Grossmeister. The sun rose. Ostap opened his eyes and stretched himself, tilting the boat and cracking his joints.

— С добрым утром, Киса, — сказал он, давясь зевотой. — Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по чему-то там затрепетало…

"Good morning, Pussy," he said, suppressing a yawn. "I come to bring greetings and to tell you the sun is up and is making something over there glitter with a bright, burning light..."

— Пристань, — доложил Ипполит Матвеевич. Остап вытащил путеводитель и справился.

"The pier..." reported Ippolit Matveyevich. Ostap took out the guide-book and consulted it.

— Судя по всему — Чебоксары. Так, так… Обращаем внимание на очень красиво расположенный г. Чебоксары…
— Киса, он, в самом деле, красиво расположен?.. В настоящее время в Чебоксарах 7702 жителя.
— Киса! Давайте бросим погоню за брильянтами и увеличим население Чебоксар до семи тысяч семисот четырех человек. А? Это будет очень эффектно… Откроем «Пти-шво» и с этого «Пти-шво» будем иметь верный гран-кусок хлеба… Ну-с, дальше.

"From all accounts it's Chebokary. I see: 'Let us note the pleasantly situated town of Chebokary.' "Do you really think it's pleasantly situated, Pussy? 'At the present time Chebokary has 7,702 inhabitants' "Pussy! Let's give up our hunt for the jewels and increase the population to 7,704. What about it? It would be very effective. We'll open a 'Petits Chevaux' gaming-house and from the 'Petits Chevaux' we'll have une grande income. Anyway, to continue:

Основанный в 1555 году город сохранил несколько весьма интересных церквей. Помимо административных учреждений Чувашской республики, здесь имеются: рабочий факультет, партийная школа, педагогический техникум, две школы второй ступени, музей, научное общество и библиотека. На чебоксарской пристани и на базаре можно видеть чувашей и черемис, выделяющихся своим внешним видом…

'Founded in 1555, the town has preserved some very interesting churches. Besides the administrative institutions of the Chuvash Republic, Chebokary also has a workers' school, a Party school, a teachers' institute, two middle-grade schools, a museum, a scientific society, and a library. On the quayside and in the bazaar it is possible to see Chuvash and Cheremis nationals, distinguishable by their dress..."

Но, еще прежде чем друзья приблизились к пристани, где можно было видеть чувашей и черемис, их внимание было привлечено предметом, плывшим по течению впереди лодки.

But before the friends were able to reach the quay, where the Chuvash and Cheremis nationals were to be seen, their attention was caught by an object floating downstream ahead of the boat.

— Стул! — закричал Остап. — Администратор! Наш стул плывет.

"The chair!" cried Ostap. "Manager! It's our chair!"

Компаньоны подплыли к стулу. Он покачивался, вращался, погружался в воду, снова выплывал, удаляясь от лодки концессионеров. Вода свободно вливалась в его распоротое брюхо.

The partners rowed over to the chair. It bobbed up and down, turned over, went under, and came up farther away from the boat. Water poured freely into its slashed belly.

Это был стул, вскрытый на «Скрябине» и теперь медленно направляющийся в Каспийское море.

It was the chair opened aboard the Scriabin, and it was now floating slowly towards the Caspian Sea.

— Здорово, приятель! — крикнул Остап. — Давненько не виделись! Знаете, Воробьянинов, этот стул напоминает мне нашу жизнь. Мы тоже плывем по течению. Нас топят, мы выплываем, хотя, кажется, никого этим не радуем. Нас никто не любит, если не считать Уголовного розыска, который тоже нас не любит. Никому до нас нет дела. Если бы вчера шахматным любителям удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов: «Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами с северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием». Любители били бы нас, очевидно, шахматными досками. Орудие, что и говорить, туповатое… «Труп первый принадлежит мужчине лет пятидесяти пяти, одет в рваный люстриновый пиджак, старые брюки и старые сапоги. В кармане пиджака удостоверение на имя Конрада Карловича гр. Михельсона…» Вот, Киса, что о вас написали бы.

"Hi there, friend!" called Ostap. "Long time no see. You know, Vorobyaninov, that chair reminds me of our life. We're also floating with the tide. People push us under and we come up again, although they aren't too pleased about it. No one likes us, except for the criminal investigation department, which doesn't like us, either. Nobody has any time for us. If the chess enthusiasts had managed to drown us yesterday, the only thing left of us would have been the coroner's report. 'Both bodies lay with their feet to the south-east and their heads to the north-west. There were jagged wounds in the bodies, apparently inflicted by a blunt instrument.' The enthusiasts would have beaten us with chessboards, I imagine. That's certainly a blunt instrument. The first body belonged to a man of about fifty-five, dressed in a torn silk jacket, old trousers, and old boots.  In the jacket pocket was an identification card bearing the name Konrad Karlovich Michelson...' That's what they would have written about you, Pussy."

— А о вас бы что написали? — сердито спросил Воробьянинов.

"And what would they have written about you?" asked Ippolit Matveyevich irritably.

— О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: «Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. Голова его с высоким лбом, обрамленным иссиня-черными кудрями, обращена к солнцу. Его изящные ноги, сорок второй номер ботинок, направлены к северному сиянию. Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа с инкрустацией из перламутра и ноты романса: „Прощай ты, Новая деревня“. Покойный юноша занимался выжиганием по дереву, что видно из обнаруженного в кармане фрака удостоверения, выданного 23.VIII–24 г. кустарной артелью „Пегас и Парнас“ за № 86/1562». И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено: «Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданным и умер, не оставив сыну своему Остапу-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами».

"Ah! They would have written something quite different about me. It would have gone like this: 'The second corpse belonged to a man of about twenty-seven years of age. He loved and suffered. He loved money and suffered from a lack of it. His head with its high forehead fringed with raven-black curls was turned towards the sun. His elegant feet, size forty-two boots, were pointing towards the northern lights. The body was dressed in immaculate white clothes, and on the breast was a gold harp encrusted with mother-of-pearl, bearing the words of the song "Farewell, New Village!" The deceased youth engaged in poker-work, which was clear from the permit No. 86/1562, issued on 8/23/24 by the Pegasus-and-Parnasus craftsmen's artel, found in the pocket of his tails.' And they would have buried me, Pussy, with pomp and circumstance, speeches, a band, and my grave-stone would have had the inscription 'Here lies the unknown central-heating engineer and conqueror, Ostap-Suleiman-Bertha-Maria Bender Bey, whose father, a Turkish citizen, died without leaving his son, Ostap-Suleiman, a cent. The deceased's mother was a countess of independent means."

Разговаривая подобным образом, концессионеры приткнулись к чебоксарскому берегу.

Conversing along these lines, the concessionaires nosed their way to the bank.

Вечером, увеличив капитал на пять рублей продажей васюкинской лодки, друзья погрузились на теплоход «Урицкий» и поплыли в Сталинград, рассчитывая обогнать по дороге медлительный тиражный пароход и встретиться с труппой колумбовцев в Сталинграде.

That evening, having increased their capital by five roubles from the sale of the Vasyuki boat, the friends went aboard the diesel ship Uritsky and sailed for Stalingrad, hoping to overtake the slow-moving lottery ship and meet the Columbus Theatre troupe in Stalingrad.

«Скрябин» пришел в Сталинград в начале июля. Друзья встретили его, прячась за ящиками на пристани, Перед разгрузкой на пароходе состоялся тираж. Разыграли крупные выигрыши.

The Scriabin reached Stalingrad at the beginning of July. The friends met it, hiding behind crates on the quayside. Before the ship was unloaded, a lottery was held aboard and some big prizes were won.

Стульев пришлось ждать часа четыре. Сначала с парохода повалили колумбовцы и тиражные служащие. Среди них выделялось сияющее лицо Персицкого.
Сидя в засаде, концессионеры слышали его крики:

They had to wait four hours for the chairs. First to come ashore was the theatre group and then the lottery employees. Persidsky's shining face stood out among them. As they lay in wait, the concessionaires could hear him shouting:

— Да! Моментально еду в Москву! Телеграмму уже послал! И знаете какую? «Ликую с вами». Пусть догадываются!

"Yes, I'll come to Moscow immediately. I've already sent a telegram. And do you know which one? 'Celebrating with you.' Let them guess who it's from."

Потом Персицкий сел в прокатный автомобиль, предварительно осмотрев его со всех сторон и пощупав радиатор, и уехал, провожаемый почему-то криками «ура!».

Then Persidsky got into a hired car, having first inspected it thoroughly, and drove off, accompanied for some reason by shouts of "Hooray!"

После того как с парохода был выгружен гидравлический пресс, стали выносить колумбовское вещественное оформление. Стулья вынесли, когда уже стемнело. Колумбовцы погрузились в пять пароконных фургонов и, весело крича, покатили прямо на вокзал.

As soon as the hydraulic press had been unloaded, the scenic effects were brought ashore. Darkness had already fallen by the time they unloaded the chairs. The troupe piled into five two-horse carts and, gaily shouting, went straight to the station.

— Кажется, в Сталинграде они играть не будут, — сказал Ипполит Матвеевич.

"I don't think they're going to play in Stalingrad," said Ippolit Matveyevich.

Это озадачило Остапа.

Ostap was in a quandary.

— Придется ехать, — решил он, — а на какие деньги ехать? Впрочем, идем на вокзал, а там видно будет.

"We'll have to travel with them," he decided. "But wh ere's the money? Let's go to the station, anyway, and see what happens."

На вокзале выяснилось, что театр едет в Пятигорск через Тихорецкую — Минеральные Воды, Денег у концессионеров хватило только на один билет.

At the station it turned out that the theatre was going to Pyatigorsk via Tikhoretsk. The concessionaires only had enough money for one ticket.

— Вы умеете ездить зайцем? — спросил Остап Воробьянинова.

"Do you know how to travel without a ticket?" Ostap asked Vorobyaninov.

— Я попробую, — робко сказал Ипполит Матвеевич.

"I'll try," said Vorobyaninov timidly.

— Черт с вами! Лучше уж не пробуйте! Прощаю вам еще раз. Так и быть, зайцем поеду я.

"Damn you! Better not try. I'll forgive you once more. Let it be. I'll do the bilking."

Для Ипполита Матвеевича был куплен билет в бесплацкартном жестком вагоне, в котором бывший предводитель и прибыл на уставленную олеандрами в зеленых кадках станцию «Минеральные Воды» Северо-Кавказских железных дорог и, стараясь не попадаться на глаза выгружавшимся из поезда колумбовцам, стал искать Остапа.

Ippolit Matveyevich was bought a ticket in an upholstered coach and with it travelled to the station Mineral Waters on the North Caucasus Railway. Keeping out of sight of the troupe alighting at the station (decorated with oleander shrubs in green tubs), the former marshal went to look for Ostap.

Давно уже театр уехал в Пятигорск, разместясь в новеньких дачных вагончиках, а Остапа все не было. Он приехал только вечером и нашел Воробьянинова в полном расстройстве.

Long after the theatre had left for Pyatigorsk in new little local-line coaches, Ostap was still not to be seen. He finally arrived in the evening and found Vorobyaninov completely distraught.

— Где вы были? — простонал предводитель. — Я так измучился!

"Where were you?" whimpered the marshal. "I was in such a state?"

— Это вы-то измучились, разъезжая с билетом а кармане? A я, значит, не измучился? Это не меня, следовательно, согнали с буферов вашего поезда в Тихорецкой? Это, значит, не я сидел там три часа, как дурак, ожидая товарного поезда с пустыми нарзанными бутылками? Вы — свинья, гражданин предводитель! Где театр?

"You were in a state, and you had a ticket in your pocket! And I wasn't, I suppose! Who was kicked off the buffers of the last coach of your train? Who spent three hours waiting like an idiot for a goods train with empty mineral-water bottles? You're a swine, citizen marshal! Wh ere's the theatre? "

— В Пятигорске.

"In Pyatigorsk."

— Едем! Я кое-что накропал по дороге. Чистый доход выражается в трех рублях. Это, конечно, немного, но на первое обзаведение нарзаном и железнодорожными билетами хватит.

"Let's go. I managed to pick up something on the way. The net income is three roubles. It isn't much, of course, but enough for the first purchase of mineral water and railway tickets."

Дачный поезд, бренча, как телега, в пятьдесят минут дотащил путешественников до Пятигорска. Мимо Змейки и Бештау концессионеры прибыли к подножью Машука.

Creaking like a cart, the train left for Pyatigorsk and, fifty minutes later, passing Zmeika and Beshtau, brought the concessionaires to the foot of Mashuk.








Красная икра в подарок

Красная икра в подарок

Красная икра в подарок

Красная икра в подарок

Похожие новости: